– Не возражаешь, если я у тебя посижу?

– Сиди.

– Хочешь «Честерфилд»?

– Нет, спасибо. Вот моя отрава. – Билл понял, что в его настроении нужны героические меры. Пробежав взглядом по ряду трубок, он выбрал пенковую в виде черепа, бережно погладил ее и набил табаком.

– Увы, бедный Йорик, – заявила Тилли, наблюдавшая за его действиями. – То есть… что за вид для воспаленных глаз!

– Тилли, это очень красивая трубка. Кстати… тебе бы понравилось, если бы тебя поцеловал бородатый мужчина?

– Это что, предложение? – заинтересовалась Тилли, закуривая сигарету и не дожидаясь, пока он чиркнет для нее спичкой.

– Не совсем. То есть… ты, конечно, свет моей жизни…

– Чепуха! – решительно возразила Тилли. Однако тон ее был немного другой, чем обычно, когда они пикировались. Она говорила серьезно и даже немного рассеянно. С тех пор как она вошла, Картрайт чувствовал: ее что-то гнетет и мучает. Она с силой ударила себя по ляжке; в сумерках светил огонек ее сигареты. – В чем дело, милый? – спросила она другим тоном. – Похмелье замучало?

– Да.

Тилли склонилась вперед. На лице ее появилось такое таинственное выражение, что Картрайт инстинктивно оглянулся – убедиться, что их не подслушивают. Она подняла брови и посмотрела на него в упор. Потом воровато показала на дверь, ведущую в кабинет Моники.

– Неужели?..

– Да.

Тилли задумалась. Лицо сделалось еще загадочнее, еще таинственнее. Спрыгнув со стола, она на цыпочках подошла к закрытой двери в кабинет Моники и прислушалась. Яростный шквал ударов по клавишам, видимо, удовлетворил Тилли. Так же на цыпочках она прошла назад, склонилась над Биллом и воззрилась ему в лицо. Ее манеры обезоруживали. Когда речь шла о пустяках, она говорила своим обычным, хрипловатым голосом; если разговор заходил о чем-то важном, она немедленно понижала голос до шепота, сопровождая свои высказывания выразительными гримасами.

– Слушай, – сказала она. – Ты ведь у нас из этих, из образованных?

– Если хочешь, можешь и так называть.

– А деньги у тебя есть?

– Вроде бы есть. Дела идут неплохо.

– И ты в нее влюблен? – Голос Тилли сделался едва слышным, шелестящим; она показала рукой в сторону двери. – В самом деле влюбился по уши? Без дураков?

– По уши и без дураков.

– По-моему, ты не прикидываешься, – заявила Тилли, продолжая разглядывать его. – Боже, как я ненавижу врунов и обманщиков! – В ее голосе звучала истинная страсть. – По-моему, у тебя все хорошо. И вот что я тебе скажу. Без сомнения, девочка тоже в тебя влюблена.

Свет почти погас; выразительная гримаса на лице Тилли была почти неразличима. Очевидно заметив его недоверчивость, которая ввергла Картрайта в ступор, Тилли подняла руку, как будто приносила присягу, и в заключение перекрестилась.

– Но…

– Ш-ш-ш! – предостерегла его Тилли.

– Да, но…

– Уж кому и знать, как не мне! – почти прошипела Тилли. – Живу я в одном доме с ней, верно? Ее комната рядом с моей, так? Я вижусь с ней весь день и полночи, так?

– Да, но…

– Ш-ш-ш!

Заговорщица из Тилли была бы никудышная. Она прижала палец к губам и показала на дверь. За дверью и правда воцарилась подозрительная тишина; как будто кто-то их подслушивал. Поэтому Тилли продолжала громко, весело и беззаботно:

– Ты не собираешься опустить шторы? Позор тебе, Билл! Ну-ка, будь умницей и опусти светомаскировку.