– И значит, вы все-таки не тот, за кого себя выдаете?

Гагерн побелел, как его воротничок.

– Если вам так угодно – да.

– Вы не немецкий барон?

– Нет, я не немец. Сэр Генри знаком с моими родителями. Но меня вырастила немка-гувернантка, и я прекрасно владею обоими языками.

– А как же ваша слава великого режиссера на студии «УФА»? Тоже миф?

Гагерн внимательно посмотрел ему в глаза:

– Несколько месяцев я проработал на студии «УФА» оператором. Но мне редко везло в жизни, мистер Картрайт; удача редко улыбалась мне.

Что-то в его тоне и словах слегка ослабило ту неприязнь, какую Билл испытывал к нему.

– Послушайте меня, мистер Картрайт, – продолжал лже-Гагерн так искренне, что Биллу стало неловко. – Год назад у меня не было ничего. Я вернулся домой, изрядно постранствовав по свету. Я был сломлен, я был болен. Тогда мне казалось, что больше не могу выносить свою жизнь. И я придумал для себя образ барона фон Гагерна, немецкого кинорежиссера. Я познакомился с мистером Томасом Хаккеттом и убедил его в том, что я – именно тот человек, который ему нужен. Над Джозефом Коллинзом все бы просто посмеялись. А теперь скажите, хорошо ли я справлялся со своими обязанностями.

– Превосходно! Я только…

– Через год я был бы… а возможно, и буду… самым известным режиссером в Англии. Я не тщеславен, но вы ведь знаете, что так и есть. У меня уютный дом. Я женился, и я люблю жену. Дай вам Бог так любить женщину, как я люблю Фрэнсис. Год назад она на меня даже не взглянула бы!

Он помолчал и облизнул губы.

Несмотря на обжигающе-откровенные слова, он пытался говорить бесстрастно.

– К середине августа всем, кому знакомы способ мышления и характер нацистов, стало ясно, что война неизбежна. Так я и сказал жене. Я мог бы остаться там, где я был, И тем, кем я был. Никто меня не знал. Но вместо того я предложил свои услуги сэру Генри на тот случай, если разразится война; я пошел на большой риск, что и подтвердили последние события. Случилось в точности то, чего можно было ожидать. Если вы меня выдадите, мне конец. Но я пошел на сотрудничество с военной разведкой потому, что двадцать три года назад я был английским агентом в Германии; рад сообщить, я был одним из лучших. Наша работа скромна и незаметна; вы можете сказать, что мы занимаемся грязным делом. В нашей стране за такую работу не дают наград, да мы их и не ждем. Но во Франции, хоть я и не француз, меня наградили орденом Почетного легиона.

Билл сухо поклонился. Высокопарная вежливость его собеседника оказалась заразительной.

– Не волнуйтесь, – заявил он. – Я вас не выдам. Только скажите мне вот что. Какого черта вы поставили в декорацию «Брунгильды» графин с серной кислотой?

– Я его не ставил.

– Но…

Гагерн кивком указал на документы на столе у Г.М.

– Я прочел ваш отчет. Меня восхищала ваша логика – даже тогда, когда я вас ругал. Все дело в том, что декорация была воссоздана точно по фотографиям. Изменения произвел мистер Говард Фиск; он же впоследствии перевернул столик. Я находился на расстоянии менее двух метров от Фиска, когда он опрокинул графин, что подтвердят все, кто был тогда на съемочной площадке. Я решил промолчать и посмотреть, что будет.

Он поднял руку, словно защищаясь. На его тонком, аристократическом лице дрогнули мускулы; достав платок, он вытер слезящиеся глаза.

– Подождите! На самом деле я ни в чем не подозреваю Фиска. Вот в чем трудность. Боже правый, я понятия не имею, кого же мне подозревать. Дело обстоит хуже, чем с Бреземанном в Цюрихе в 1916 году. Очевидно, как вы и утверждаете, нас было всего шестеро.