По иронии судьбы именно в отношении Штелльмайер Верховный суд отклонил обвинения в предвзятости, несмотря на то что мы с ней были знакомы раньше и тепло улыбались друг другу, беседуя в перерывах заседаний о журналистике. Последнее следует понимать так: говорила она, а я кивал. Защищать свою работу противоречило моим убеждениям; ругать — профессиональной этике.

Накануне назначения Штелльмайер по непонятным причинам были отклонены кандидатуры троих ее коллег. Раньше мне приходилось видеть их только издали, и они-то, судя по всему, собирались дать мне почувствовать в полной мере тяжесть карающей десницы закона.

Обо всем этом я, сам того не желая, узнал от тюремных служащих. Как они радовались, глупцы! Я готов был поклясться, что дело не обошлось без чьего-то влиятельного вмешательства. Подозрения пали на моего шефа Гвидо Денка, главного редактора газеты «Культурвельт».

«Все мы стеной стоим за вас, — писал бывший начальник на отвратительной рождественской открытке с изображением трубочистов. — Мы глубоко тронуты вашим несчастьем и уверены в вашей невиновности».

Я ненавидел журналистов. Никто не умеет лицемерить так, как мы.

Вот уже тридцать четыре дня я ждал встречи с Хеленой. Каждую ночь я прислушивался: не идет ли тот мужчина со связкой ключей, который провожал нас «подышать свежим воздухом». Я вспоминал нашу машину в снегу; рычаг ручного тормоза, который Хелена так решительно потянула на себя; дверь в квартиру, где царствовала вечная осень. Я снова и снова представлял Хелену катающейся со мной на мягком паласе, где она в лепешку раздавила ужасы моего прошлого.

На тридцать четвертый день нашей разлуки я получил весточку от своего защитника. Она была короткой, но внушала беспокойство.

«Уважаемый клиент, — писал мой адвокат, — обстоятельства позволили мне ближе ознакомиться с вашим делом, и я увидел новые для нас с вами возможности. Именно об этом я и хотел бы с вами поговорить. Прошу позвонить мне.

P. S. К письму прилагаю весточку от одной вашей знакомой и по ее просьбе».

Тут я обнаружил еще одно письмо. Я сразу понял, что оно от Хелены, хотя и было подписано именем Хельга. Я не стал распечатывать его, поскольку недостаточно хорошо себя чувствовал. Однако в полночь мое терпение лопнуло, и я вскрыл конверт.

«Дорогой друг, — писала она, — моя работа, ты уже знаешь какая, завершена. Мое прошение о переводе в другое место удовлетворено, в настоящее время я нахожусь в отпуске. Так будет лучше для нас обоих. Уколы заживают быстрее, чем порезы».

Я отложил письмо в сторону. Лишь утром я снова взял его в руки.

«Я верю в тебя, Ян, — так начинался следующий абзац, — и я прошу тебя: борись! Ты отвечаешь за себя. Пора кончать эту мазохистскую игру в справедливость. Признай, наконец, правду. Ты не смог удержать Делию, и что? Хватит наказывать себя за это. Вы не созданы друг для друга. И твоей вины тут нет. Прекрати самобичевание. Ян, я знаю наизусть, что написано в П. — (П? Ах да, „протокол“…) — Ян, никто не становится убийцей добровольно. Человек идет на это, считая, что иначе нельзя. Я вижу лишь одно возможное объяснение тому, что с тобой произошло. И я прошу тебя: не молчи, скажи об этом! Уверена, в скором времени ты сможешь покинуть тюрьму, если захочешь. И тогда я приеду и заберу тебя. У нас впереди будет целое лето. — (Лето? Она действительно так написала? Разве будет еще лето?) — Если же ты решил играть до конца, прошу тебя вычеркнуть меня из своей памяти…»

Я скомкал письмо и вычеркнул Хелену из своей памяти.