На следующее утро я ощущал такое равнодушие ко всему, что позвонил адвокату и попросил его не откладывать обещанного разговора и приехать ко мне при первой же возможности. Он как раз осматривал какую-то квартиру и, судя по голосу, смутился. Наверное, ему было неудобно общаться с убийцей в компании маклеров.

Эрльт ответил, что готов побеседовать со мной прямо сейчас, выказав понимание. А может, ему просто недоставало воображения представить распорядок дня заключенного, и он думал, что я с трудом нашел для него место в своем деловом графике.

В общем, в полдень мы сидели с ним в комнате свиданий. Оба выглядели измотанными: я — из-за бессонных ночей, он — преодолев двадцать ступенек без лифта. После рождественских праздников Эрльт прибавил еще несколько килограммов. Вспотел он, вероятно, не в последнюю очередь из страха передо мной. Я был небрит, мои волосы жирно блестели, как и его кожа. Мой серый тренировочный костюм висел мятыми складками.

В моем взгляде читалась обреченность, с которой я намеревался выслушать приговор, сулящий мне пожизненное заключение. В этом отношении я тренировался, готовя себя к встрече с присяжными.

— То, что вы рассказали мне во время нашего последнего разговора, — начал он, и в горле у него будто снова зазвенела металлическая пластина, — нуждается в пояснениях. Если точнее, мне не совсем понятны причины, побудившие вас совершить это, и, преодолев страх…

Волна накатывала на волну. Из вежливости я притворился, будто не поспеваю за стремительным полетом адвокатской мысли.

— …довести дело до точки.

Я не ожидал такого оборота и встревожился.

— Вы должны были знать свою жертву, — продолжил Эрльт.

Я вздрогнул и хотел вскочить, но адвокат снял очки и строго взглянул на меня своими свиными глазками, пригвоздив к стулу.

— Ваши пути пересекались. Разве вы не учились вместе в школе? — Он был слишком взволнован, чтобы дожидаться ответа. — Лентц два семестра изучал германистику. Вы были знакомы по университету?

Ситуация становилась абсурдной. Еще чуть-чуть — и я рассмеялся бы ему в лицо. Эрльт достал розовый лист плотной бумаги с наклеенными на него газетными вырезками и дрожащими руками развернул его передо мной.

— Лентц был активистом движения в защиту гомосексуалистов, вел семинар по организации политических акций. Он возглавлял демонстрации за легализацию легких наркотиков, числился среди организаторов конгресса по СПИДу, выступал против дискриминации гомосексуалистов. И вы писали об этом, господин Хайгерер. Может, вы знали его ближе? Вы гей? У вас была с ним связь? Он изменил вам, и вы убили его из ревности? Если в состоянии аффекта, то у вас есть смягчающие обстоятельства. Параграф шестьдесят…

— Хватит! — закричал я, испугавшись собственного голоса.

Эрльт вздрогнул, собрал вырезки в папку и быстро убрал ее с глаз долой. Его обидели. На него, образцового ученика, Шерлока Холмса, замаскировавшегося под маменькиного сыночка, наорали. Он ведь с детства привык получать вознаграждение за внеклассную работу, например, ванильными трубочками. Я оказался слишком груб для него, и это меня огорчало.

Я объяснил ему, что нахожусь не в лучшем психическом состоянии и в настоящее время мне нечего сказать об убитом и нет желания даже слышать его имя. Как он понял мои слова — его проблемы. Он должен был избавить меня от объяснений. Ему вообще не следовало продолжать заниматься моим делом. Он изложил факты — они говорили сами за себя. Эрльт робко кивнул, избегая смотреть мне в лицо.

— Поверьте, я благодарен вам за желание помочь, — произнес я, трогая его за плечо. — Но вы проделали никому не нужную и кропотливую работу.