— Ну что ж, тогда поговорим о вас, — сказала судья.

Голос ее дрожал, словно она еще не оправилась от шока. Похоже, судья до последнего момента верила в мою порядочность. Я искренне жалел ее.

Детство? Зачем это нужно?

— Ну, это было так давно… — начал я извиняющимся тоном.

Я твердо решил говорить только по существу. Вспомнил об одной прогулке в лесу в пятилетнем возрасте, когда заблудился и меня нашли лишь спустя несколько часов. Уже тогда во мне что-то сломалось, и я почувствовал, что жизнь полетела под откос.

— Запомнившиеся переживания детства? Ничего интересного, госпожа судья, — вздохнул я.

Позади меня по залу пробежал шум. Публика, похоже, ожидала услышать парочку леденящих кровь историй в стиле Хичкока.

— На Рождество небольшая елка, немного подарков, в целом — вполне праздничное настроение, — соврал я. — На Пасху — крашеные яйца. На день рожденья — торт. В день причастия — свеча в руке. На конфирмацию — часы. Летние каникулы с мамой и папой. Без роскоши, но вполне пристойно. Потом с мамой. Опять-таки скромно, но тоже неплохо.

Кем работал отец? Он преподавал философию и немецкий язык. В свободное время писал стихи. Нет, он их не публиковал, сочинял для себя. «Он был глубокий интроверт», — добавил я. Отношения с папой? Хорошие, мы нравились друг другу.

— Вы сказали «нравились», но не «любили», — заметила Штелльмайер.

— Я крайне редко произношу слово «любить», госпожа судья.

Тут нелишне было бы вспомнить, что отец оставил нас, когда мне исполнилось семь лет.

Мать? Зарабатывала шитьем. Умная, скромная, приветливая женщина.

— Вы говорите о ней как-то отстраненно, — усмехнулась судья.

— Десять лет назад она погибла в автомобильной катастрофе.

Почти два часа они безуспешно вглядывались в мое детство. Стало совсем тягостно, когда к поискам присоединился друг Гвидо Денка психиатр Бенедикт Райтхофер. Он почти сливался со скульптурными изображениями деятелей истории права, украшавшими обитые деревянными панелями стены зала, поэтому я не замечал его, пока он не задал свой вопрос, вспомнив, видимо, о гонораре:

— Как часто в вашей семье случались ссоры?

— Мы были тихой семьей, господин профессор, — ответил я.

— Вы не злились на своих родителей?

— Бывало, — кивнул я, — например, когда мне хотелось почитать перед сном, а мама гасила свет. Она экономила электричество.

— Я не это имел в виду. Не казалось ли вам, что родители плохо с вами обращаются, унижают вас, вам не хватает свободы, денег у вас меньше, чем у приятелей?

— Все мои приятели были небогаты, — возразил я.

Их лица сразу помрачнели. Мой ответ им не понравился, но что я мог поделать? Психиатр что-то записал, это выглядело вполне профессионально. Казалось, он готовится поставить мне диагноз.

Первая часть заседания закончилась для меня неприятно. Женщина, напомнившая мне мать, встала со скамьи и попросила у судьи разрешения задать мне вопрос. Это всех удивило. Обычно присяжные уточняли то, что их интересует, в конце слушания или вообще молчали.

— Как вы пережили развод родителей? — обратилась она ко мне.

Судя по ее голосу, развод моих родителей огорчал ее больше, чем меня.

— Разумеется, это было неприятно. Но главное, что моя мать достойно перенесла его. Отношения оставались хорошими, если сравнивать с семьями моих тогдашних друзей. Иногда родителям лучше расстаться, чем жить вместе.