С исчезновением акулы море обратилось в подлинную пустыню. Теперь уж Золотинка осталась одна, безнадежно одна. Погружаясь, она не видела рыб, поднимая глаза, не могла различить на выжженном небосводе даже следов облачка; пуст и безжизнен оставался окоем, повсюду утомительно гладкий и правильный. Опустилась полная, невозможная на суше тишина, не нарушаемая даже всплеском. Иногда Золотинка принималась бултыхаться и фыркать только для того, чтобы оживить мертвящее спокойствие моря.

Здесь не было даже эха.

Большей частью она лежала на спине, прислушиваясь и чего-то ожидая. Тоскливая мысль сжимала сердце. Она придумала себе занятие, стащила башмаки, а после некоторого размышления и чулки. Башмаки сразу пошли вглубь, а чулки, сложившись, как диковинные черви, тихо меняясь, стояли рядом с ней в зеленой толще воды, она видела их, когда окунула горящее лицо в волну, все дальше и дальше от себя.

Ни малейший ветерок не морщил дышащую гладь моря. Солнце пронизывало верхний слой вод искрящимся изумрудным сиянием, солнце преследовало Золотинку и под волной, погружаясь, она видела все тот же блеск. Отвыкшая от солнца кожа горела, некуда было спрятаться. Солнце — совершенно правильный, изливающий из себя жар круг — стояло высоко, но невозможно было сказать, который теперь час и миновал ли полдень. Нельзя было приглядеть никаких примет, не было тени, чтобы определить перемещение светила. Оно стояло. Высоко. Прямо в середке неба, как вбитое. Так высоко солнце не поднималось в Колобжеге даже в середине лета, в изоке месяце. Имея представление о мореходстве, Золотинка сообразила, что оказалась в низких широтах. Может статься, в том самом беспредельном океане, что простирается за границы обитаемых морей и земель.

Безмерность водной пустыни и собственное ничтожество перед лицом безмерности угнетали Золотинку. Противная дрожь пронизывала ее, она чувствовала невыразимую потребность стряхнуть с себя этот ужас немедленно, сейчас же… Загнанное внутрь напряжение прорвалось криком:

— А-а-а! — пустой вопль в пустоту неба.

Бессильный голос терялся на ленивом просторе моря. И некого было стесняться — хоть кричи, хоть плачь.

В поднебесье, распластав узкие белые крылья, парили две птицы, они не изменили полета.

— Дракула! — взывала Золотинка по все легкие. — Толкните меня в плечо! Чего же вы ждете, Дракула, я нарочно вас просила!

И после недолгой передышки снова:

— Юлий! Я тут застряла. Ничего не поделаешь! Совсем худо!

Юлий не отзывался, как не отзывался и Дракула.

— Поплева! — подняла она голос. — Милый мой, родной! Никого у меня не осталось, кроме тебя! Где ты? Где твоя лодка? Поплева, милый! Тучка! Прости, Тучка!.. Где вы все? Мамочка, где ты моя? — И закончила, как прозрела, с ощущением ужаса: — Ты утонула.

Крики исчерпали Золотинку, в обессиленную душу стало возвращаться иное. Она задумалась о смерти. Покачиваясь на спине с раскинутыми руками, разведя ноги, с горящим лицом вверх, она охватила сознанием чудовищную бездну моря. Прежде ей никогда не приходилось пугаться глубины, как-то вот не брала в голову… Через несколько суток, если раньше того не случится бури, измучившись жаждой, она утонет. Захлебнется еще живая. Потеряв силы и самообладание, утратив последнюю возможность сопротивляться слабости, в изнеможении — вода хлынет в рот и в нос… Дикое, судорожное усилие: нет!

Страстное воображение завладело Золотинкой, закаменев душой, она пережила смерть въяве, пережила каждое мгновение до самого последнего, окончательно неуловимого, кратчайшего.

Мертвая, вниз головой, с безобразно разинутым ртом, распущенными руками станет она погружаться, о том не зная… Медленно меркнет свет, давит холодная вода. Наверное, у нее лопнут глаза — там, внизу, несказанная тяжесть.