|
Тело ее было равномерно и сильно освещено, хотя самый источник света не поддавался определению. Во-вторых, Золотинка ни на чем не стояла, то есть не имела под ногами опоры. Но это не значит, что она висела или парила — все эти состояния были бы связаны с напряжением мышц, сопротивлением среды, а Золотинка просто… пребывала. Обреталась во тьме. Не чувствуя ни жары, ни холода. Вернее сказать, здесь было скорее тепло, чем холодно, после промозглых покоев замка Золотинка ощущала блаженный озноб, который испытывает закоченевший человек, согреваясь. Воздух был свеж и чист, хотя ни малейших токов его не ощущалось. Недоумевая относительно своего положения в пространстве, она попыталась сдвинуться, и опять — ничто не мешало ей шагать, как бы подниматься или даже спускаться, переворачиваться через голову, при той, однако, странности, что в полнейшем мгле не возможно было понять, действительно ли она движется, переворачивается или просто перебирает ногами на месте. Вокруг ничего не менялось.
— Вот так истина! — сказала Золотинка, совершенно не рассчитывая на то, что громогласному ее недоумению сыщется свидетель. — Это что, издевательство? — Да что ты, малышка! Как можно! — раздался ласковый голос, мгновенно знакомый. Золотинка узнала его прежде, чем оглянулась. И с щенячьим визгом кинулась навстречу Поплеве, который, шумно вздохнув, принял ее на широкую, как лемех плуга, грудь. — Поплева! Поплева! Да ведь Поплева! — восклицала она, вдыхая запах смолы, махорки, ощупывая, перебирая, терзая, целуя, дергая за бороду и снова кидаясь обнимать со слезами и смехом. — Экое ты у меня дерево! Поплева, натурально, Поплева — нечесаный, свирепо всклокоченный, краснорожий, добрый, в парусиновой рубахе и в штанах, босиком, как привык он разгуливать по палубе «Трех рюмок». Но здесь под огромными его ступнями с отставленными врозь пальцами была тьма. — Поплева, да ты ли это? — отстранилась Золотинка в недоумении и восторге. — Как бы это сказать, малышка… — смутился он, трогая пальцами уголки глаз, — я, конечно, совершеннейший Поплева. И в то же время, как бы это выразиться… плод твоего воображения. К сожалению. — Да? — протянула Золотинка, отступая на шаг. Поплева, заметно задетый, вздохнул и прижал к груди убедительно растопыренную пятерню: — Для полноты истины следует признать, что я вообще-то… как бы это половчее определить… вообще-то я учитель мудрости. — Да? — хмыкнула Золотинка. И тут раздался голос Тучки: — А ты присядь, малышка! — Улыбаясь, Тучка подвинул ей небольшое, уютное облачко. Она замерла, а Тучка, круглолицый, остриженный, как арбуз, призывно раскинул руки и сказал жалобно: — А мне? Замутившая первый порыв растерянность не укрылась от Тучки, он подался было и сам навстречу дочурке, но остановился, не зная куда девать широко, с замахом расставленные руки. — Тучка, ты тоже не настоящий? — сказала Золотинка, не справившись с голосом, — и не естественно, и не беззаботно. — Ты убит? Круглое лицо Тучки исказилось, он неровно задышал и поймал зубами непослушно заходившие губы. — Прости, родной! — Золотинка сорвалась с места. Залегшее на пути облачко отскочило под ногой, невесомое и мягкое в столкновении. В объятиях Тучки Золотинка разрыдалась. — Я тоже учитель му-му-удрости, — всхлипывая, промычал Тучка. Они обнялись все втроем, все трое рыдая. Братья целовали дочку мокрыми губами в мокрые щеки, целовали плечи под непросохшей тканью, в уши целовали и за ушами, там где начинались корни золотых волос, целовали залитые слезами глаза, целовали руки. |
