— Путь к истине для него навсегда закрыт, — пояснил Поплева.

— И тогда, значит, я смогу вылечить Юлия?

— В интересах истины должен, однако, заметить, — как-то не очень внятно, приглушенным голосом пробормотал Тучка, — что через два с половиной года, ну то есть через два месяца, бедняге уже ничем нельзя будет помочь.

— Иными словами будет поздно, — смущенно ухмыляясь, пояснил Поплева.

— А теперь рано.

— Ни так и ни сяк, — опять вставил Поплева.

— То есть все равно.

— Что в лоб, что по лбу.

— Сейчас ты не в состоянии помочь, а потом помогать будет некому.

— Кстати! — с деланным воодушевлением воскликнул Поплева. — Через два месяца и эта безобразная буча с едулопами как-нибудь разрешится! Вообще, ты сможешь вернуться, когда захочешь, в любое место Земли. Все будет тебе доступно. Все или почти все. Очень многое. Ну уж, во всяком случае, больше, чем теперь, за это ручаюсь.

— Через два месяца.

— А случай может не повторится.

— Вы знаете, где сейчас настоящий Поплева? Тот, что на Земле? Тот, что страдает?

— Истина выше таких частностей, — суховато заметил Поплева.

— Она как бы парит, — для убедительности Тучка взмахнул руками.

— Я возвращаюсь.

Братья переглянулись. Поплева вздохнул, отвернулся и пристукнул недокуренной трубкой по ребру ладони — горячая зола, пепел вперемешку с не прогоревшим табаком сыпанули туманным облачком, в котором клубилась, расходясь все шире, звездная россыпь искорок.

— Как мне вернуться? — повторила Золотинка.

— Ты далеко зашла, — с неверной, словно бы ищущей улыбкой на устах возразил Тучка, — раз уж ступила — шагай. Полузнание, полуистина, полуправда — это, в сущности, препакостнейшая зараза.

— Не уговаривай: втемяшится, так не переупрямишь, — сказал Поплева, томительно вздыхая. — Для полноты истины должен поставить тебя в известность, малышка, что преждевременное… неблаговременное возвращение возможно. Допускается. Через трубу. Пожалуйста!

С несчастной гримасой на лице он махнул, и в черноте возникло желтовато-медное жерло, в нем заходили сполохи, послышалось нарастающее гудение, тот напряженный воющий гул, какой дает хорошая печная тяга.

— Разве я туда влезу? — поежилась Золотинка.

— Пятнадцать верст в поперечнике — как не влезть?! Это кажется — трубочка. Издалека. Здесь все не близко. — И Поплева опять вздохнул. Видно, здешние расстояния не доставляли ему радости.

— А! — протянула Золотинка, нимало не успокоенная. — Но ведь там… такое пекло?

— Не без этого, — заметил Поплева.

— Но никто еще не сгорел, — утешил Тучка.

— Другое дело последствия. Они возможны, — сказал Поплева и как-то суховато, по-казенному добавил: — Мы не отговариваем.

Тщательно прочищая мизинцем и продувая свою кургузую трубку, Поплева раз за разом извлекал из нее тоненький сиротливый посвист, который совершенно уже терялся в давящем уши, оглушительном реве далекого жерла. Нужно было напрягать голос.

— На мироздание хочешь глянуть? Одним глазком? Раз уж попала, — прокричал Поплева. — Долго тебя не задержим.

— На мироздание? — протянула Золотинка.

— Одним глазком! — Тучка сомкнул пальцы колечком.