— Хочу, — прошептала Золотинка так, что и сама себя не расслышала в жутком, надрывно дрожащем вое жерла. Но братья расслышали.

И тотчас ревущее жерло исчезло, адский шум, как обрезало, в звенящей тишине повсюду, со всех сторон сразу высыпали алмазной пылью звезды. Золотинка увидела изумительно голубой, белый и яркий шар размером с тележное колесо и без какой-либо подсказки уразумела, что это чудо — Земля. Как-то сразу, без объяснений она схватила суть представшего во всех основных взаимосвязях и соразмерности. Ближе Земли, прямо под рукой, сиял расплавленным оловом огромный бок Луны; затененная сторона ее не проглядывалась, но хорошо угадывался полукруглый провал, в котором бесследно пропадали звезды, их сверкающая до рези в глазах россыпь. Отлично был прописан самый горб Луны, граница света, резкие тени рисовали каменистую, испещренную большими, малыми, мельчайшими ямами пустыню. И Солнце — изливающая жар дыра без малейших неправильностей, без сияния, без обычных для земного неба лучей — просто врезанный в черноту и в звезды круг. На Солнце нельзя было задержать взор, Золотинка слепла даже в ту ничтожную долю часа, когда поспешно обегала взглядом солнечную сторону безмерно простирающейся пустоты.

Болезненно трепетало сердце. Восторг и страх — вот были два чувства, которые стиснули Золотинку, как тисками. Восторг величия и страх чудовищной, не имеющей выражения в человеческих понятиях, враждебной и равнодушной беспредельности…

— Глянула? — с натянутым смешком осведомился Тучка. Только что братьев не было, и тут они объявились, все погасло в черноте, разбавленной лишь далеко разошедшимися туманностями да шаровидным скоплением звезд, что выпали из Поплевиной трубки. Вновь взревело жерло.

— Уже? — ошеломленно пробормотала Золотинка.

Братья не отвечали. Они прятали глаза. Тучка запустил руки в карманы и пожевал губами, изображая интерес к некой мучительно ускользающей, но не очень важной мысли; потом развел просторные штаны до предела, растянул их изнутри руками и так, с растопыренными штанинами и закушенной губой, а брови вверх, замер. Поплева невнятно хмыкал и кряхтел, вновь принимаясь выбивать пустую трубку.

— Конечно, надо идти, — сказала Золотинка, сдерживаясь. — Ну да ладно! — Ступила уж было прочь, да кинулась снова к братьям, на грудь Поплевы, в объятия Тучки; ничего уж не разбирая, мешая восклицания, слезы, вздохи, вырвалась из невольно пытавшихся удержать ее рук…

— Постой! — сказал с глубоким вздохом Поплева. — Раз ты уходишь, один совет.

— Напоследок, — молвил взволнованно шмыгающий носом Тучка. — Больше мы тебе ничего не может дать. — И он глянул на брата, приглашая того высказаться, но Поплева как будто мялся, смущенный трудным предметом.

— Так ты, значит, его любишь? — без нужды переспросил он.

Глаза Золотинки блестели, наполненные слезами, она не имела сил вымолвить слово.

— Любовь творит чудеса! — заметил склонный к назидательности Тучка, но глядел он при этом как-то жалко.

— Так ты это… — мямлил не менее того несчастный Поплева, — если уж решила разделить с ним судьбу…

— В тяжелый час! — уточнил Тучка.

— Обними его крепко-крепко…

— Ни на что не рассчитывая! — вставил Тучка.

— …И не пускай, что бы ни случилось. Слышишь: что бы ни случилось!

— Ага! Запомни! — слезно вздохнул Тучка. — Прощай!

Золотинка только рукой повела, обозначая свое прощание — не было у нее слов. Вздохнула судорожным зевком и стремглав прыгнула к жерлу.