— Глядите! Глядите! Этот как? — раздавались по площади восклицания. И в самом деле, пока Золотинка холодным взором, сузившимися глазами глядела на молодоженов и на свадебный дворец, зрители возвратились к канату.

В поднебесье, ни на что не опираясь ногами, распушив юбки, катилась стройная девушка. Расчесанные надвое волосы она завязала в надетое на канат кольцо, и так подвешенная, вращала в руках закрепленный на середине бечевки тяжелый предмет, вроде тыквы. Неведомо какая сила катила ее в пустоте от башни слева к большому красному зданию.

Но Золотинка едва глянула вверх и сунула руку в сумку, где возбужденно трепыхался хотенчик. Не особенно даже скрываясь среди зачарованно задравших головы людей, она выпустила рогульку на короткой в полпяди привязи — хотенчик показывал в спины на залитый солнцем угол площади, который замыкался Новыми палатами.

Еще продвинувшись, Золотинка вышла к закраине круглого водоема, за которым толпа распадалась: перешеек площади под протянутым в небе канатом оставался пуст. Дальше на длинных, протянувшихся поперек двора ступеньках сидели зрители, а за ними пребывал на своем шутовском престоле между шутовскими подданными царь праздника Лепель.

Разряженный не просто, как царь, но еще основательнее — как царь, который не может согреться. Он напялил на себя несколько шуб, из-под которых выглядывали еще кафтаны. Количество одежды, по видимости, находилось в прямом соответствии с высокими чином Лепеля. Винная бочка изображала престол, вокруг которого привольно расположилась свита. Страшилища с переразвитыми челюстями, с огромными, как у больных недоумков, головами — такими большими, что отпадала надобность в руках, голова непосредственно переходила в туловище, занимая и то место, которое отводится обычно плечам. Вместо рук, не имея возможности развиться, топорщились беспомощные крылышки. Тут были еще и дикие люди, человеческого облика, но голые и встрепанные, все в смоле и в мелу; они вооружились плоскими корзинами вместо щитов и деревянными граблями, каковые, как известно, являются наиболее приметным признаком дикости. Были еще некие загадочные существа, покрытые ниже пояса чешуей, но переминались они не плавниками — впрочем, совершенно не уместными на суше, — а трехпалыми куриными ногами. Все это множество несуразных тварей, очевидно, не имело в земной юдоли никакого иного призвания и назначения, кроме того, чтобы раз и навсегда повергнуть в изумление всякий пытливый ум. Нисколько не смущаясь сомнительным соседством, среди дикости и недомыслия расположились прелестные девы, столь совершенно очерченные во всех своих полуобнаженных и полуприкрытых извивах, что девы эти вызывали не меньше изумления, чем самые прихотливые порождения уродства. Изящество и безобразие копошилось, издавая воркующие, хрюкающие, рыкающие звуки. Вспыхивали и сходили на нет любовные потасовки, которые перемежались бранчливыми ласками и непонятной окраски оплеухами.

Потеющий под шубами Лепель пересмеивался под рукой с одной из легко одетых прелестниц, что жалась поближе к престолу; дева лукаво изгибала брови, надумывая ответ, и затем, после неспешного замечания, перебрасывала на плечах роскошные волосы, разбирала волну и, смеясь, заметала волосами лицо. Похоже, Лепель не плохо устроился.

Поодаль Золотинка распознала в гуще толпившихся перед Новыми палатами народа старого знакомца Порывая. Медный Лоб изображал собой недвижное и бездушное изваяние, словно иного назначения и не знал, — ни у кого на площади, кажется, не возникало сомнения, что Порывай это только лишь извлеченный к празднику из подвала и по этому случаю начищенный истукан.