|
Прицельно стреляет эта винтовка на вполне реальные две тысячи восемьсот ярдов, то бишь 2250 метров. Откуда взялись легенды о семи километрах и дикой пробивной способности – непонятно. Зато мне было понятно другое: вот такие «страшные сказки» подъему боевого духа явно не способствуют. Вообще за боевой дух отвечает лейтенант Чехов. Он у нас исполняет обязанности замполита. Но его ежедневные короткие политбеседы сводятся к одному простому тезису: «если здесь не было бы нас, были бы американцы». Это четко вбивается в наши стриженые головы. Может быть, Чехов и прав. Но всего лишь может быть… Разговор с особистом, как и предупреждал майор, выходит неприятным. Внимательно изучив мое личное дело, этот сухощавый, остроглазый капитан откровенно говорит мне: – Я не хочу знать, каким образом ты попал сюда. Мое дело – предотвратить возможные эксцессы. Поэтому я постараюсь в самое ближайшее время убрать тебя отсюда. – Почему, товарищ капитан? – Потому что тут имеются все условия для совершения тягчайшего воинского преступления, – спокойно отвечает Маклаков. – Какого? – Ты дурак или прикидываешься? Измена Родине, солдат! Да с такими подвигами на гражданке и в учебке тебя даже в тюрьму возьмут только по протекции. Во мне все вскипает от обиды, но усилием воли я давлю в себе злость и тихо говорю: – Дайте мне шанс, товарищ капитан. Я докажу… Макалков внимательно смотрит мне в глаза. – Ты оказался на передовом крае борьбы с мировым империализмом! Эту честь надо заслужить, солдат. В общем, не дай бог хоть один залет… Тут же, слышишь, тут же вернешься в Союз и отправишься в дисбат. Я приложу все усилия. – Разрешите идти? – Валяй. И помни – я за тобой слежу. Третий день службы на точке круто меняет мою армейскую судьбу. На утреннем построении майор Киверов озвучивает план на день: – Все свободные от нарядов под руководством прапорщика Гаврилюка занимаются устройством защитных каменных стенок брустверов со стороны дороги и холмов. Высота стенок – не менее метра, толщина – такая же. По солдатскому строю прокатывается приглушенный унылый стон. Целый день таскать камни под жарким афганским солнцем – то еще развлечение. – На работу пойдут все, кроме… – Киверов делает паузу и строй в надежде замирает. – Рядовой Новиков! Вздрагиваю, но отзываюсь, как положено по уставу: – Я! – Ко мне! – Есть! Покидаю строй, делаю несколько шагов по направлению к майору, вскидываю руку к панаме: – Товарищ майор… – После, – морщится он и командует остальным: – На а ле е е во! Прапорщик, приступайте! Гаврилюк козыряет и ведет понурых бойцов на склон. Сегодня у них время собирать камни. А у меня, как выясняется, расстреливать мишени. – Тут три коробки патронов к «веслу» образовалось, неучтенка, – говорит мне Киверов. – Пошли на гору, покажешь класс. Делать нечего – иду, но безо всякого удовольствия. Это на гражданке каждый стремится устроиться там, где надо поменьше работать. В армии – совсем другое дело. Тут люто ненавидят всех тех, кто тем или иным способом уклоняется от общей для всего подразделения участи. Сказали камни таскать – значит все таскают. Сказали шпалы разгружать – все разгружают. А писари, музыканты, всевозможные штабные и прочие свободные художники потом, вечером, в казарме, почти гарантировано отгребут люлей. Потому что не надо было высовываться, когда спрашивали: «Кто умеет писать плакатным пером?». Будь как все – и жить будешь нормально. Будь хуже всех в смысле дисциплины – станешь авторитетом. А если ты выбрал стезю активиста, не обижайся на дружный армейский коллектив, он тебя не примет. |
