Раздался резкий хлопок, и в нос Эви ударил запах расплавленной керамики – значит, пуля попала в работающий индуктор. Должно быть, попали в «Уайверн». Она услышала, как заглохли винты; автоматная очередь стихла, а затем раздался всплеск.

На нижний уровень упал луч еще одного прожектора. Эви услышала, как с обеих сторон к ней приближаются машины. В пятне света замелькали красно‑синие автомобили. Ее окончательно загнали в тупик, оставался только один выход – броситься с края моста и нырнуть в Ист‑Ривер. И если «Уайверн» поймал ее в ловушку, то легавые взяли в кольцо.

Прошло не более десяти минут с того момента, как Эви столкнула в воду «Мирадор». Она явно недооценила расторопность нью‑йоркской полиции.

Эви положила «Мишков» рядом с собой, и когда из‑за грузовика, целясь в нее из пистолета, вынырнул один из легавых, Эви широко развела руки:

– Сдаюсь.

Полицейские вытащили ее на открытую площадку. Со всех сторон Эви окружали фигуры в черно‑белой форме. Ну и прорва, где только все они разместились. Подобно тем полицейским, что проводили оцепление театра на Таймс‑Сквер, эти ребята словно выросли из‑под земли. Создавалось впечатление, будто у них в резерве находился целый дивизион, готовый…

К чему?

Полицейский заставил ее нагнуться над капотом новенького, с иголочки, «Шевроле Кальдера». Коп произвел наружный обыск и опустошил ее карманы. Трое других полицейских стояли с автоматами на изготовку. Легавый вытащил у Эви бумажник, конфисковал рюкзак и запасные магазины к «Мишкову».

Черт возьми, ну и классная тачка у этих легавых, к тому же еще и пара вертолетов. Одна из машин обшаривала лучом прожектора поверхность Ист‑Ривер, а другой завис над мостом, освещая площадку. Сами полицейские тоже были вооружены до зубов.

А кроме того, почти все они были белыми. К тому моменту как легавый сорвал с нее очки и начал подталкивать к закрытому фургону, Эви поняла, что в группе, состоявшей из тридцати офицеров полиции, черных было лишь двое, и никаких латиносов или азиатов.

Эви бесцеремонно приковали наручниками к перекладине внутри машины. Именно тогда ей стало ясно, что в действительности это не что иное, как хорошо закамуфлированная операция Агентства.

После того как машина остановилась, они продержали ее в душном фургоне еще два часа. Внутри было темно, и Эви оставалось одно – сидеть на месте и пытаться, по возможности, не обращать внимания на боль в плече.

«Ну почему я еще жива, Абдель?»

«По‑видимому, – раздался ответ, – в какой‑то момент мы сделали неверные выводы. Агентству нужно нечто большее, нежели твой труп».

Оказывается, Агентство вовсе не собиралось отправлять ее на тот свет. Хофштадтер действовал по собственной инициативе, снайпер – явно его рук дело. А это объясняет, почему Фрей попытался ей помочь и вовсе не торопился разделаться с ней.

Но это не объясняло, почему «Ангел» отказался признать ее существование.

Это также не объясняло, почему тип с биноклем вел видеозапись. Был уже одиннадцатый час, когда дверь в фургоне открылась. Эви старалась держаться подальше от двери, насколько ей это позволяли наручники и цепь. Задние двери фургона распахнулись, и первое, что ударило в нос Эви, – это специфический запах. Только Нью‑Йоркская подземка могла похвастаться таким, ни с чем не сравнимым, букетом ароматов – мочи, столетней копоти, затхлой воды, перегретых трансформаторов и спертого воздуха.

Где‑то поблизости прогромыхал поезд. От грохота затряслись стены фургона, и у Эви заныли зубы.

Дверь была открыта, и взору ее предстала необычная картина. Среди грязного растрескавшегося кафеля, почерневших от копоти опор и щербатого бетона были разбросаны новехонькие коммуникаторы, оборудование для электронной слежки.