Они с Кимоном пришли к «товарищескому» соглашению, что на полгода Колку возглавит отряд из пятнадцати юношей: пять корнови и десять коритани, затем на полгода власть перейдет к Кимону. После того они станут бороться за первенство. Соглашение их было столь же ненадежно, как первая случка телки с быком, но, как видно, действовало: условия обдуманы, приняты, и надо выполнять, как бы трудно ни пришлось.

Тут мне представили Колку, и я обнаружил, что парень мне нравится. У меня возникло сильное предчувствие, что они с Кимоном — во многом противоположности — когда-нибудь станут сильными союзниками и преданными друзьями.

Пока их скудные годы, их малый возраст испытывали их, и они хорохорились друг перед другом. И все же в них было все необходимое для единства и силы.

Сейчас между ними стояло лишь Царство Теней, и оба признавали это, хотя и не вполне понимая. Кимон ребенком был вырван из страны своего сердца, и боль разлуки запомнилась ему. Колку, не отягощенный такими воспоминаниями, тем не менее, как видно, оценил опыт товарища и доверился ему.

Колку с Кимоном и остальными подростками сбились в отряд, во многом схожий с отрядом утэнов Урты. Они назвали себя «крипта».

— Это ведь греческое слово?

Кимон нахмурился, но Колку ответил улыбкой:

— Древнее Греческой земли. Я слышал его во сне: сны вольно текут по этому острову, разве ты не знаешь?

— Нет.

Конопатый юнец снова улыбнулся и заговорщицки кивнул.

— Так и есть. Это остров сновидений. Они слетаются отовсюду, и куда им дальше лететь? За Страной Призраков нет ничего, кроме заходящего солнца. Я слышал рассказы об утесах, бурном море и об островах, что появляются и исчезают. Но что с того? Здесь край мира, а сны залетают не дальше, чем птицы. Мы живем в сонном пруду, миры и жизни приходят сюда, чтобы остаться, и кое-кому из нас удается их поймать, как и я поймал сон: сон мальчика из земли, древнее Греческой. И он произнес слово «крипта».

Колку говорил словно во сне или словно кто-то другой говорил за него.

— А что он понимал под криптой?

— Хороший вопрос. Я думаю, он понимал «скрытое»; думаю, он хотел сказать: «Я знаю, но пока не открою». Думаю, он хотел сказать: «У меня есть тайна». Во сне, — продолжал он, — я видел орех, еще целый, но в нем не было съедобного ядрышка, а только нечто, ожидавшее, пока о нем узнают. Со временем скорлупа ореха должна стать хрупкой, и тогда тайна выйдет наружу. Вот так. — Он самоуверенно ухмыльнулся.

— Незрелые орешки?

— Готовые открыть все, когда созреют.

— Тогда почему бы не назвать себя орешками?

Мужчины засмеялись, но мальчик оставался собранным и сосредоточенным.

— Странные слова, странный язык, старый язык… Ты их должен знать, если Кимон рассказал мне правду. В сказаниях они звучат лучше. В сказаниях поэтов. Старые слова, а смысл еще старше.

— Крипта? Да, звучит хорошо.

Кимон сказал:

— Мы теперь связаны. Связаны неведомой истиной и неведомым исходом.

Он оглянулся на отца. Урта с большим интересом разглядывал сына.

Мальчик вытащил из-за ворота половинку золотой лунулы.

— Она связывает меня с тобой и с крепостью. Никогда не забывай об этом, отец.

— Как я могу забыть. Другая половина у Мунды.

— Да, — нахмурившись, проговорил Кимон. — Надеюсь, она дорожит ею.

Воспользовавшись случаем, улучив минуту откровенности и единства между отцом и сыном, между братом и побратимом — а таковы, как я понял, были теперь отношения между Кимоном и Колку, — я протянул руку к символу полулуния, висевшему на шее мальчика.