Чтобы не терять время, пока Надежда собирается, Анатолий и Женька решили съездить в магазин.

Разогретый разговором с женой, Анатолий спросил:

– Не помирились?

– А зачем? – спросил Женька. – Для меня все решено.

– Я ей два раза прощал. Последний раз три года назад. Она божилась, что образумилась и бросит его. Она была как обкуренная. Согласная на все. А в глазах – шальные огоньки. Я его хотел убить, но как-то это театрально мне все показалось.

– Что она в нем нашла, не знаю – скомканное лицо, опухшие глаза, серое пальто, двое детей, жена. В общем, баловство, служебный роман. Он мне еще не понравился манерой держаться. Глядит свысока, как будто не видит. Отошли мы в сторону. Я говорю: «Что же ты, сволочь, делаешь? Ведь она тебе не нужна. А она этого не поймет, пока ты ей не скажешь». А он ведет себя, как Вика. Вроде, со всем соглашается, говорит разумные слова. Что все понимает не хуже меня и что у него тоже есть дети. Но в глазах те же нехорошие огоньки, как у Вики.

– Потом поговорил с Викой. Пытался все как-то убедительно разложить ей по полочкам. Говорил, что Настю надо на ноги поставить. Ну и лишнего много наговорил. Сказал, чтобы решала, и что если не может без него, надо расходиться.

– И что же решили?

– Да ничего хорошего, как потом выяснилось, – говорил Женька. – Три месяца жили отдельно. Я спал на диване. Готовил себе сам в скороварке. Вика присмирела. Опять начала курить. Было видно, что переживает. Потом я понял, что она с ним разошлась. Проверил… В общем, как-то после вечеринки на работе мы с ней снова сошлись.

– Так зачем же развелись? – не понимал Анатолий.

– А что было делать? Понимаешь, мне показалось, что у нас все наладилось. Может, только казалось, а она все равно налево похаживала. Но огоньков в ее глазах не было. А год назад я их снова увидел. Спросил ее, а Вика ответила про него, что он разводится.

– Ты читал «Крейцерову сонату»? – неожиданно спросил Евгений.

– Давно, после школы.

– Когда Вика сказала, что он разводится, мне себя стало жалко до слез. Мне показалось, они надо мной издеваются. И чтобы мне жить, надо Вику убить. Или меня убить, если ей жить. Дня три мне это в голову закладывали. Наверное, если бы я не читал «Крейцерову сонату», я бы ее убил.

– Убить не убил, – продолжал Дорохов, – но в душе стало холодно. В общем, мы развелись. Вика уехала к нему. Месяца три не показывалась. Потом вернулась.

– Замуж не взяли?

– Я же говорил тебе, скользкий тип. Что почем я не спрашивал, как-то все мне это надоело. Вика тоже не говорит.

Подъехали к дому. Пока Надежда обходила машину, Анатолий успел еще спросить:

– Как же вы дальше будете?

– Ты знаешь, сплю на кухне. Мирно сосуществую. Вожу ее по магазинам. Или вот в деревню, если ее машина в ремонте.

– Мальчики, почему у вас не новогоднее настроение? – кокетливо прервала Надежда неприятный для Дорохова разговор, и они поехали в деревню.

Деревня Новая, куда они направлялись, представляла собой расположенную в поле улицу с пятью десятками домов, в полукилометре от которой, с одной стороны, была опушка леса, а с другой, – река Волга. Как и все подобные деревеньки в радиусе пятидесяти километров от города, она жила благодаря асфальту, подведенному к ней при советской власти, и усилиям дачников, – теперь, по большей части, москвичей.

Семь лет назад Вика купила в деревне дом, сложенный по карельскому обычаю, людская половина которого с печкой была крепкой, а другая, холодная, с сенником, нужником и сараем – подгнившей и покосившейся.