Взглянув на беспомощно лежащего Самагира, Андрейка вздохнул и надел лямку.

— Бабай, двинем?! — как можно бодрее произнес мальчик.

— Подсоби-ка, Ондре, повернуться на бок… може, и подмогу тебе.

Андрейка осторожно повернул старика и изо всех сил натянул лямку. Но как ни старается он, лыжи стоят на месте. Мальчик нагнулся, опустился на четвереньки и напряг все силы.

— Умун, дюр, илан! Умун, дюр, илан! — раздается сзади. — Нажмем, Ондрюха!

— На-а-жмем! И-и-их!

Лыжи тронулись.

Андрейка обрадованно спешит, сосредоточил всего себя на одном: только вперед, упасть без дыхания, но не остановиться. Он чувствует, что скоро конец склону горы. Где-то вот рукой подать, совсем рядом, ровное плато с наклоном к Баян-Уле — там спасение. Он напряг все силы. В ушах стоял звон, глаза застилало едким потом, во рту пересохло. «Еще раз!.. Еще два!.. Еще три!..» — подгонял он себя. Вдруг лямки ослабли, и Андрейка больно стукнулся о твердый снег.

— Забрались, паря, одолели шаманью гору, — услышал мальчик голос старика и медленно поднялся на колени.

Внизу, в Баян-Уле, ярко горели огни.

Сквозь боль и страшную усталость у Андрейки пробилась довольная улыбка, он облегченно вздохнул и оглянулся назад.

Восхищенная тайга радостно ревела и аплодировала смелому мальчику.

ГЛАВА 5

Самагир выплыл из густого красноватого тумана. Пошевелился. Заскрипела кровать. Он понял, что выплыл из сна. Сон был тяжелый и сколько продолжался, Оська не помнит. В груди горел медленный огонь. Он обжигал сердце и легкие, затруднял дыхание и причинял боль. Хотелось пить.

Осип начал поворачиваться на бок, кольнуло острым шилом, и он громко застонал.

Рядом шепотом заговорили женщины:

— Кажется, проснулся.

— Тише, возможно, еще спит.

Самагир открыл глаза. Видит синевато-снежный колпак, из-под которого кое-где выглядывают мягкие русые волосы, белый лоб и крутые дуги тонких бровей. «Вот эта бледнолицая женщина вчера наладила руку, — вспомнил он. — Молода, а уже дохтур…»

— Ну, как, дедушка, чувствуете себя?

— Весь грудь огнем горит.

— А рука беспокоит?

— Рука будто нет… совсем чужой.

— Ну, ничего, вылечим! — сказала врач уверенным голосом и ободряюще улыбнулась темно-серыми глазами.

От ласкового взгляда и уверенных слов врача у Самагира потеплело на душе и даже нудная боль на время куда-то исчезла.

Врача позвали по какому-то срочному делу, и она, кивнув Самагиру, легкими неслышными шагами вышла в коридор.

С соседней койки на Самагира смотрели большие глаза, седеющие кудри сползли на брови и закрыли уши.

— А как, батенька мой, дела, очухался? — бойко, с цыганским акцентом спросил сосед.

— Худо, паря… однако, пропаль охотник…

— Э, батенька, не горюй! Сиди на печке, а старуха жратву притащит.

— Не-е, пошто так… Бабе дома сидеть нада… Э-э, там на ферме коров доить, скотишко обихаживать мала-мала…

— А на то, батенька мой, она и баба, чтоб кормила мужика! На ядрену мать держать ее тогды! — цыган весело рассмеялся, цокнул языком и попросил закурить.

— Ук-ты-ы, кака веселый, — подавая кисет, улыбнулся Самагир. — Что болит-то?

— Нога, батенька… нога замучила, гниет, окаянная. Эх-ха, стерва! — глотнув дыму, цыган спрятал самокрутку под одеяло, взял больную ногу и начал раскачивать ее, как ребенка.