Асин закрыла глаза, подставила лицо ветру. Ей вспомнились старые книги, те, в которых корабли ходили по волнам, как сейчас – по воздуху, тяжелые, огромные, величественные. Она представила, как борт «Небокрушителя» ласкает морская пена, а нос его разрезает воды, волнует их, заставляя дрожать крупной рябью. Но океан шумел далеко внизу, накатывал на торчащие, будто клыки, камни – их почему-то не подняло в воздух вместе с клочками суши, – а судно мерно покачивалось, поскрипывая и убаюкивая своей песней. Асин пыталась думать о чем угодно, кроме несчастной шакалицы. Но на смену лицу незнакомой желтоглазой женщины приходил образ Аэри, трещины на ее коже, из которых сочилась чернота. И никакого моря.

– И ты не боишься, что я расскажу ему? – Асин чувствовала себя малышкой, которой доверили чужой секрет. Однако он не распирал изнутри; желания бежать и делиться с кем-то у нее не было. А впрочем, кому она могла бы рассказать?

– Почему меня должно это пугать? Сомневаюсь, что он поверит, булка. Даже в мире, где корабли парят вместе с птицами, шакалы не превращаются в людей.

Сон давно расцепил свои холодные объятия, сполз по плечам Асин и улегся на коленях домашним зверем, чтобы вскоре, когда только выдастся возможность, вновь опутать ее. По-прежнему зевая, она разминала затекшее тело, налившееся усталостью. А ведь совсем недавно Асин дремала, свернувшись, у Вальдекриза на груди. Это казалось до того правильным, что она и не задумывалась, насколько невежливо вот так лежать на другом человеке, пусть и друге. Сейчас же, стоило лишь вспомнить об этом, и уши начинали гореть, точно по ним кто-то хорошенечко ударил изогнутыми дугой картами. Серьга усиливала жжение – оттягивала мочку и всячески старалась зацепиться, забраться под ворот жилета, но Асин вытаскивала длинный синий хвостик оттуда и убирала за спину.

– Если бы моя мать вот так скрывала что-то, я бы предпочла не знать, – наконец призналась Асин. – Иногда я хочу спросить – но даже не представляю у кого, – зачем она бросилась за борт. Она бросилась за борт, Вальдекриз, когда я была совсем маленькой. – Тот лишь кивал: то ли не хотел перебивать, то ли не слушал. И сейчас оба варианта вполне ее устраивали. – Но даже если мне ответят, что это изменит?

– Порой у людей нет выбора, булка, – сказал Вальдекриз холодно, спокойно, будто без тени удивления. Впрочем, что могло удивить его после шакалицы, родившей человеческого ребенка?

А ведь именно эти слова папа и говорил, будто пытаясь оправдать маму: «Если она поступила так, значит, на то были причины. Порой у людей нет выбора. Не нам ее судить». И добавлял что-то про чужую боль, которую не понять, пока не ощутишь сам. В такие моменты Асин считала папу особенно добрым, способным простить, наверное, все.

– Мне кажется, выбор есть всегда, – глухо парировала она, даже не зная, на что надеется.

Временами, когда образ матери, падающей за борт, захлестывал Асин – а поскольку она не помнила этот момент, картинка менялась, – она начинала думать о двух вещах: что совсем не знает мать и что совсем не любит ее. Подобные мысли Асин гнала прочь всеми возможными способами: ходила за водой к колодцу или за ягодами – в лес, забиралась в колючий стог сена или шлепала об стол кругляши теста, которые должны были вскоре превратиться в конвертики с луком и мясом.