– Ты извини, – пропела Асин, поглаживая волосы. – Я ведь злилась даже не на тебя. И не на папу злилась, – уточнила она, пропустив пряди меж пальцев. – Я просто злилась, потому что считала, будто мне хуже всех. А ведь это неправда. – Она нагнулась и глянула на ленту снизу вверх. Та осуждающе качнула хвостом.

– Строптивая, – усмехнулся папа, прикрывая за собой дверь и запирая щеколду – только он умел делать это почти неслышно.

– Я бы тоже упрямилась, если бы на меня наступили. – Асин нахмурилась. – Но я вплету тебя в косу и никогда больше – слышишь – не обижу! Даю мое крылатое слово. – И она коснулась груди там, где обычно покоилась вышитая свободная птица.

Повисла тишина, даже поленца в печи перестали трещать, и лента вновь качнулась, будто кивнула, принимая извинения. Асин тут же подпрыгнула, ухватила ее за кончик, потянула вниз и прижалась носом. Внутри распустилась, раскрылась диковинным цветком с яркими лепестками радость. Асин затопала – как в тот день, когда папа только принес ей украшение в подарок, – заулыбалась, чувствуя: ее простили, конечно же, простили.

А дальше они молчали. Случаются вечера, когда слова вдруг кажутся лишними и, осознав свою ненужность, уходят за порог, оставляя наедине двух тихих людей. Асин уселась на лавку, ближе к печи, а папа разлил по высоким тяжелым кружкам вязкое теплое молоко, от которого язык лип к небу. А еще он поставил рядом маленькую корзинку сладких гренок, прикрытых платком с синим узором. От нее волшебно пахло, Асин даже забыла, что ничегошеньки не принесла папе с Рынка, хотя собиралась отхватить связанный в узел калач с крупными кристаллами соли. Но пока провожала Вальдекриза, пока держала в руках его ладонь, тот утащили, оставив лишь крошки на мятой ткани. Впрочем, у Асин и денег-то не было – только честное слово, а его немногие принимали в качестве оплаты.

Но папа не сердился. Он перебирал ее волосы, пока вечер заливал рыжиной комнату, и напевал – так тихо, что его голос то и дело заглушали щедро дарящие тепло дрова. Широко зевнув, Асин отставила на подоконник пустую кружку, по стенке которой стекала одинокая белая капелька, прикрыла глаза и решила ненадолго, буквально до конца мелодии, прилечь к папе на колени, пока он так успокаивающе гладит. Но та и не думала заканчиваться, убаюкивая, окутывая. Асин причмокнула, перевернулась, почувствовала лопатками жесткую спину скамьи – и потянулась, подняв над головой руки.

Платье шелестело, тревожимое каждым неосторожным движением. А папа вдруг перестал гладить – его ладони так и замерли в воздухе. Асин ткнула их по очереди и вскинула брови. Папа опустил голову, вздохнул – как обычно вздыхают перед чем-то значимым – и нарушил молчание.

Он говорил о маме. О том, какими теплыми были ее руки, даже в колючий мороз. Он и сам не понимал, почему вспомнил об этом именно сейчас. Но, обхватив запястье Асин, он предположил: «Наверное, потому что твои объятия согревают так же.

Всю жизнь – совместную и отдельную – мама мечтала увидеть снег.