На ладони, которыми она успела прикрыть страницу, упали первые капли. Как бы ей хотелось, чтобы это были долетевшие до распахнутых окон брызги океана – такие же соленые. Но Асин просто плакала от бессилия, то и дело вздрагивая. За всю жизнь она не ломала ничего; шрам на плече казался теперь таким пустяком – а ведь он поначалу болел при каждом движении руки.

Он иногда гладил меня. Будто это могло помочь. Будто хоть что-то могло помочь.

И повторял, что я идеальный. Что я постоянный. Я лучше каждого прошлого Жреца. Даже лучше него.

И ничто не убьет меня, пока внутри горит солнце.

Но даже его, как и любой свет, можно погасить.

Ночью я становлюсь слабым. Из тела будто вырывают то, что делает меня мной. И я смотрю на себя со стороны. Зато мне не больно. Я словно ненадолго умираю и радуюсь каждой маленькой смерти.

Танедд Танвар называет меня красивым, но я вижу лишь покрытую синяками и порезами немощь. Со слабыми руками, острыми скулами и пустыми глазами. Зато мне подарили новую рубашку, белую, почти до колен. В ней я выгляжу грязным – и каждую ночь вижу эту грязь.

Дальше – целую страницу – Асин разобрать не могла. Сначала слова старательно вычеркивали, затем – вымарывали пальцем, втирая в бумагу, чтобы никто не прочитал, не узнал. Асин переворачивала лист за листом. Вальдекриз заново учился ходить, прихожане радовались его появлению, вкус еды возвращался – хотя сама она осталась отвратительной. Дрожь в руках исчезла, буквы перестали плясать, записи уже не кричали, прося о помощи. Вальдекриз просто жил, порой нелестно отзываясь о той, которая оставила его на все время мучений.

Так шли годы. Танедд Танвар дряхлел. Его глазами стал новый нареченный Жрец Отца-солнце Тьери Карцэ, которого любили, которому открывали то, что делало людей людьми. Он благословлял будущие семьи, даровал детям имена и ухаживал за Домом Солнца. Один.

Пока мог, Танедд Танвар выходил к людям, гладил малышей своими негнущимися пальцами. А затем он пропал. Остались на кровати его идеально выглаженная черная одежда и начищенная до блеска обувь. Только самого его не было нигде. Поначалу Вальдекриз думал даже, будто сам придумал его, как ту дуреху. Придумал и воплотил на страницах дневника. Но люди вспоминали старого Жреца и приносили искренние соболезнования, которые Вальдекриз не хотел слышать.

Казалось бы, настал тот самый долгожданный миг, когда свобода влетела в окно белокрылой птицей. Вальдекриз, новый Жрец Отца-солнце, мог покинуть храм и, забросив за плечи мешок со снедью, отправиться на поиски родной деревни. Но клятва, данная при наречении, обратилась кандалами и не дала ему уйти далеко. Ведь его ждали прихожане, они верили в него, как не верили, наверное, в самого бога. Вальдекриз был ближе и говорил на одном с ними языке. Он не мог так просто оставить их. Не сейчас.

А потом привычный мир раскололся.

Недавно прошлое перестало иметь какое-либо значение, – написал Вальдекриз, и в его словах чувствовалась легкость. – Я не видел, как все вокруг умирало: Рыжая не пустила. В тот день она кричала особенно громко – так, что первые несколько часов я просто лежал, накрыв голову подушкой. А когда попытался выйти, произошло… странное. Я открыл дверь, за которой поднимались в воздух комья земли, шагнул за порог – и оказался в одной из запертых комнат, где до этого не бывал.