– Бертиль, а какой она была? – спросила Асин. – Моя мама.

– Чудны́е же ты вопросы задаешь, девочка.

– Ее не стало, когда я была совсем маленькой, – пояснила она, стараясь не морщиться.

– Своевольной. Со стороны казалось, будто весь мир на нее работать должен. Глаза у нее были большие, широко распахнутые. Почти как у тебя, только не блюдца по форме. А уж волосы… Мужики останавливались, когда она мимо шла. А как чуть подросла, так потише стала. Не спорила ни с кем, молчала, улыбалась так, что тошно было. И все тарелки мои продолжала переставлять! Правда, мне всегда казалось, что плохая эта тишина. Ой плохая. – Бертиль смыла остатки лекарства, ополоснув руки в теплой воде.

– Что значит плохая? – не поняла Асин.

– Не могу объяснить. Хотя, может, это просто меня жизнь здесь научила ко всему с опаской относиться, понимаешь? Я же старше. И твоего отца, и матери твоей. Ты не сердись, девочка. С мое поживешь в этой помойке – все подозрительным будет казаться.

Следом пришла очередь бинтов. Напевая себе под нос мелодию и выстукивая ее же туфлей с истрепанным бантом сверху, Бертиль перетягивала рану, то и дело оглядываясь: не смотрит ли Альвар. Асин оглядывалась вместе с ней – и отчего-то ей было так забавно, что она хихикала, плотно сжав губы.

– Вы совсем не помните свою мать? – спросил Альвар и хлопнул себя по спине, будто пытаясь прибить назойливую мошку, – видимо, в нее все-таки врезались взгляды Асин и Бертиль.

– Чуть-чуть. В основном я узнаю ее из таких вот рассказов. И чем больше узнаю, тем больше…

– Понимаете, какая она чужая? – поинтересовался Альвар.

Асин почувствовала, как чаще забилось сердце, и замерла.

– Да, – выдохнула она.

– Альвар тоже без матери рос, – пояснила Бертиль. – При родах подохла – прости, сынок. Красивая баба была, красивая. Но больно чужая. Совсем как… – Она не договорила, просто кивнула в его сторону и коротко дернула плечами.

– Я ее не знал. В доме – ни одного портрета, только мои и отцовские. А сам папа почти не говорит о ней. Все урывками. Кажется, будто он вечно куда-то спешит, – сказал Альвар. Тон звучал бесстрастно, так люди обычно отвечают, как пройти на нужную улицу.

– А чего ему говорить-то? – удивилась Бертиль, обернувшись и вытянув шею, но в ее сторону Альвар не смотрел. Сложив руки в замок и опустив на них подбородок, он глядел в окно, выходящее прямиком на стену соседнего дома. – Он же любил ее. Любил и потерял. Это как получить от жизни пинок прямо в… это ваше уязвимое место, сынок. А ты ждешь от него цветистости. Отец его, – она обратилась уже к Асин, – далеко не образец человеческой любви. Дуболом дуболомом, чтоб его. Иногда кажется, – может, она просто бормотала себе под нос, потому как тон стал уж очень задумчивым, – что любовь его на мамке-то и закончилась.