— Хорошо, вы были влюблены в нее. Но была ли она влюблена в вас? — по-бульдожьи рявкнул Энг.

— Мы собирались начать вместе новую жизнь.

— А что насчет ее бывшего? Вы его видели?

— Нет! — Эдланд посмотрел в сторону, и его глаза заблестели. Однако на этот раз не от страха или горя, а как-то по-другому. — Она мне кое-что рассказывала. Этого было достаточно.

— А что она рассказывала?

— Ну, разное, что он свинья и полное дерьмо.

— Вы не знаете, он ее бил?

— Я бы не хотел больше о нем говорить! — Эдланд сжал свои белые кулаки и сложил их у груди, демонстрируя странную и бессильную агрессию. — Но это ничего не значит. Мы ведь собирались… — Он снова поник, но затем взял себя в руки. — Карин — единственная женщина, которая действительно что-то для меня значила, вы можете это понять? — Даг посмотрел им прямо в глаза, сначала Валманну, потом Энгу, долго смотрел на них, как будто ждал возражений или собирался сделать им выговор за обвинение в причастности к смерти Карин. Затем он снова вздохнул, уставился в стол и поникшим голосом сказал: — Нет, куда там.

— Вы должны понять, что ваши слова и все ваше поведение в целом вызывают некоторое удивление, — продолжал Валманн, но уже несколько иным тоном, как будто он раздумал идти во фронтальную атаку. — Вот смотрите, полиция приходит к вам домой и хочет допросить по делу об убийстве, а вы сразу соглашаетесь, даже не спросив, кого, собственно, убили. Когда вам говорят, что нашли ваше имя и номер телефона в чужом мобильнике, вы даже не спрашиваете, кому этот мобильник принадлежит…

— Я ведь сказал, что я так и знал… — Его голос превратился в шепот.

— Вы знали это? Вы понимаете, как мы должны толковать такие слова?

— Знал… чувствовал. Иногда у людей бывают предчувствия, не так ли? Это могла быть только она. Я больше никого здесь не знаю и ни с кем не общаюсь. Я… вообще не очень общительный.

— Ты знал это, потому что прикончил ее накануне вечером! — Энг почти кричал. Раскаты его голоса, казалось, прижали Эдланда к спинке стула. Но на этот раз он не сломался.

— Я этого не делал! Я не мог этого сделать. Ведь я любил ее!

Затем он снова сник, закрыл лицо руками и горько зарыдал. Получилось совсем по-женски и почти театрально.

— Именно это ты и сделал! Ты утверждаешь, что на короткое время отключился и потерял память, и очень кстати это случилось как раз во время убийства. — Энг, строго говоря, не имел ни малейших доказательств такого обвинения, но, видимо, запугивание было его любимой тактикой. Валманну такая тактика не нравилась, но он промолчал. На него тоже подействовал драматизм ситуации, и он страстно желал добиться результатов как можно скорее.

Эдланд застонал и энергично покачал головой.

— А ваш врач может подтвердить, что лекарства вызывают потерю памяти? — Валманн по-прежнему говорил очень спокойным и доброжелательным тоном, хотя нетерпение придавало его голосу почти незаметное вибрато.

— Ну конечно! — почти вскрикнул Эдланд. — Но это все, что вы узнаете. Мои болезни не имеют никакого отношения к этому делу!

— А вот это как раз мы решаем! — Энг откинулся на стуле, как будто вот-вот собирался броситься вперед и вцепиться в горло свидетелю.

Эдланд пытался взять себя в руки, провел рукой по лицу, выпрямился и постарался говорить твердым голосом:

— Впрочем… Доктор Мёльхаусен может дать вам справку о том, что я негоден к содержанию в тюрьме.