А Маруся уже настырно выбивала дроби подле нездешнего чернобородого мужчины, что, отвалившись на спинку стула, полулежал-полусидел возле невесты и, ослабив узел галстука под коробящимся воротничком, снисходительно косился на Гошу Хуцана, который ему что-то доказывал. Ванюшка видел приезжего гостя на фотографии рядом со своим отцом и смекнул, что это отец тети Малины, Исай Самуилыч. На Марусин вызов залетный гусь лишь развел руками: дескать, наши не пляшут.

— Спой, Исай, — усмехнулся Гоша Хуцан — ты, поди, и городские песни петь мастак — оперы, шансы-романсы…

— Спой, Самуилыч, — громко попросил отец. — Помню, по молодости браво пел… аж, бывало, рюмки на столе брякали.

Свадебщики угомонились, расселись, замерли, почтительно глядя на важного гостя.

— Отпел я свое, Петр Калистратыч, отпел, — со вздохом покачал головой Исай Самуилыч.

— Но уж, отпел — подобострастно заулыбался отец. — Скажи кому другому.

— Уважь, дорогой, — встрял и Хитрий Митрий, половчее прилаживая гармонь на коленях. — А я, глядишь, и подыграю.

— Ладно, уговорили. Попробую…

Гость прокашлялся, устало оглядел застолье, и неожиданно густым, с хрипотцей, прокатистым голосом повел русскую тоску-кручинушку. Хитрый Митрий, приноровившись к песне, тихонько подыгривал; отец же не утерпел и, когда пошла отчаянная припевка, налил себе граненную стопку по самые края и махом выплеснул в рот, занюхав выпивку кулаком. А Исай Самуилыч выводил, словно к старинному своему другу Петру и обращаясь:

После кручинушки опять налили и под торопливую здравицу выпили, и опять Хитрый Митрий весело заиграл, а Груня Рыжакова, материна сестреница, пошла плясать.

И скоро почти все свадебщики топтались возле Груни и Маруси-толстой, и за столом остались Исай Самуилыч, в пол-уха слушающий то словоохотливого Гошу Хуцана, то Ваню Житихина, да дед Киря, из остатних сил одиноко сидящий на краю длинного стола, под фикусом, подергивая плечами в лад пляске, что-то приборматывая размягшими губами. Но,собрав остатнюю моченьку, визгливо и задиристо пропел:

Свадебщики оробело притихли за столом, а гость пытливо вгляделся в старика инистым взглядом.

— Вот те и красный партизан, — удивлено протянул отец.

— Не обращайте внимания, наш папаша умишком слаб, — поспешил заверить Хитрый Митрий и тихо заиграл в гармонь. — Хорошо хоть имя свое помнит.

— Троцкий-то ладно — враг народа, а вот насчет Свердлова — это он рисково, — рассудил Гоша Хуцан, в былое время партийный верховод.

— Да-а, какой с него спрос, — махнул рукой отец. — Дитя дитем, с нашим Ванькой спорит…

Иван Житихин подошел к деду Кире, бережно обнял его, уже совсем сморенного, и повел домой.

А из кухни вывалился краснобаевский зять Фелон Хапов и, распихивая плясунов и плясуний, стал пробиваться до гармониста; добравшись, стал что-то настойчиво требовать. Хитрый Митрий вначале воротил от него потное красное лицо, потом досадливо сплюнул и утихомирил гармонь, но когда все снова расселись по лавкам, тихонько, исподвольно заиграл, сопато, в нос напевая: «С берез, неслышан, невесом, слетает желтый лист…» Возле гармониста тут же завертелась молодая парочка — незнакомые Ванюшке парень с девкой. А Фелон, словно репу из гряды, выдернул с лавки невесту, прижал ее граблистыми руками и, едва перебирая ногами, завис на ней. Невеста, испуганно и брезгливо косясь на Фелона, тут же просящим взглядом озирая застолья, пыталась отпихнуться, но рыбак лишь крепче вжимал ее в себя. Алексей поднялся со вздохом, ничего доброго не сулящим, похлопал зятька по плечу, на что тот лишь отмахнулся; тогда Алексей ухватил его за плечи и оторвал от невесты.