Не осмелившись спросить тетю Малину о своей тревоге, Ванюшка хотел, было, прошмыгнуть в огород, но тут его окликнула мать:

— Места себе не можешь найти? Вот отинь… Чем без дела и работы слоняться, отнеси-ка Сёмкиным, — она сунула парнишке глубокую миску, где с бугром были наложены одна к другой творожные и черемуховые шаньги, и накрыла постряпушки полотенцем. — Отнесешь, а потом дуй по щепки на пилораму, а то уж подтапливать нечем. Да миску-то с полотенцем назад неси, а то бросишь там, полоротый.

— Сама-то, — огрызнулся Ванюшка — с матерью он всегда был смелым: она ему, бывало, слово, он ей десять в ответ, так и ругаются, будто ровни.

— Я вот те счас покажу — сама! Мокрым полотенцем-то выхожу по голу заду.

— А я в город уеду, вот-ка! — заносчиво выкрикнул Ванюшка.

— Езжай, езжай, сгинь с моих глаз, идол, — махнула рукой мать. — Всё хоть одним мазаем меньше будет, — мазаем она, ругаясь, обзывала отца, но иногда и Ванюшку.

— Уеду и совсем не приеду, вот.

— Ладно, ладно, иди, не разговаривай! — сердито подтолкнула мать сына.

— Ну и пойду, чо толкаш-то?!

— Вот и иди себе. Миску-то не опрокинь, непуть.

— Сама-то кто?!

— Ой, парень, ты меня лучше не выводи! Без тебя лихо. А то ить не посмотрю на гостей, отвожу полотенцем, сразу у меня по-другому запоешь.

Ванюшка, не дожидаясь, когда материна рука поднимется на него, быстро пошел от летней кухни, прижимая миску к груди, успокаиваясь в сладком тепле, густо дышащем от постряпушек, окутавшем его, точно облаком. Мать еще крикнула вслед:

— Таньку не видел?

— Не видел, — раздраженно отмахнулся Ванюшка.

— Кудыть эта балда осиновая ушастала, хоть бы воды наносила да бегала потом. Ишь барыня, тут гости навалили, а она и глаз не кажет. Исть дак первая, а как пособить, не докличешься. У Сёмкиных увидишь, гони домой, а то сама приду, палкой пригоню. Шатующа корова…

12

Войдя в сёмкинскую ограду, Ванюшка тут же и увидел свою сестру. Танька напару с Викторкой Сёмкиной мыла и скоблила небольшой теплячок — может, от того, что и в сёмкинском доме, и в краснобаевском вечно топтался народец, шла нескончаемая гульба, а потом еще и поднималась домашняя ругань, страсть как любили девчушки отделяться, обихаживать на свой лад гнездышки, устраивая их то в тепляках, то в летних кухнях, а то и в пустых амбарушках. Вот и теперь они ладили себе жилье, при этом звонко выводили недетскую песенку:

Когда раскрасневшаяся Танька выбежала в ограду с тазом и выплеснула помои под забор, Ванюшка сказал ей с ехидцей:

— Танька, домой придешь, мать тебе даст. Опять воды не наносила.

— Пусть твоя тетя Малина воду носит, понял! — Танька показала брату язык.

— Ладно, скажу: не хочешь воду носить.

— Только попробуй скажи, подлиза.

— И скажу.

— А иди-ка ты!.