Маленькая, хрупкая леди Агата, на шестом месяце беременности, сама подожгла деревянный крест, созвала клан и, возглавив его, рассеяла нападавших. Мереуин всегда нравился портрет леди Агаты, чьи серые глаза казались ей одухотворенными, а капризная полуулыбка, игравшая на губах женщины, выдавала сильную, но страстную натуру. Все представленные на этих полотнах Макэйлисы были такой же частью прошлого Кернлаха, как сама Мереуин – частью его будущего.

Гладкий лоб девушки прорезала крошечная морщинка озабоченности. Ждет ли Кернлах какое-либо будущее, кроме финансового краха? Не рассчитывает ли вероломный маркиз Монтегю уничтожить их и полностью завладеть поместьем? Она этого не допустит! Она готова, как леди Агата, вступить в войну с каждым, кто станет угрожать ее дому. Проклятый сассенах, презрительно думала Мереуин, неужели он думает одолеть их с помощью своих коварных замыслов? Ей надо разработать собственный план и постараться, чтобы Эдвард Вильерс горько пожалел о том дне, когда впервые ступил на землю Северного нагорья.

* * *

По контрасту с вчерашней мягкой весенней погодой следующее утро выдалось сумрачным и холодным. Проснувшись и выглянув в окно, Мереуин с разочарованием увидела летящие с неба снежные хлопья, поежилась, надела халат, заплела пышные золотые пряди в косу, уложив ее в низкий пучок. Раз погода плохая, стало быть, Александр отправится в овчарню, и у нее не будет возможности поговорить с ним. Вчера они с Малькольмом заперлись в кабинете – несомненно, чтобы обсудить последние деяния маркиза Монтегю, – и у нее не хватило храбрости прервать их и расспросить о намеченных планах. За обедом Александр коротко сообщил, что они обо всем позаботятся, и ей нечего беспокоиться, и пусть она, как всегда, полагается на него.

Спускаясь по лестнице, девушка заглянула в столовую и обнаружила там Энни и четырнадцатилетнюю Мораг, убирающих тарелки. Энни, от которой больше не требовалось услуг няньки и гувернантки, по-прежнему считалась членом семьи и ела вместе с Макэйлисами, командуя слугами в качестве домоправительницы, наставницы и распорядительницы. Была она честной и справедливой и несла на себе почти всю ответственность за домашнее хозяйство, освободив от нее Мереуин. Слуги любили и уважали ее, так что заведенный порядок вызывал всеобщее удовлетворение.

– Долгонько заспались нынче, – заметила Энни при появлении зевающей во весь рот Мереуин и, приметив под ее глазами темные круги, встревожено поинтересовалась: – Плохо спали?

– Нет, – соврала Мереуин. Если честно, она проворочалась полночи из-за последней выходки маркиза, но скорее откусила бы себе язык, чем призналась кому-нибудь в своих страхах.

– Тогда, стало быть, плохо ели, – решила Энни и положила на тарелку добрую порцию яичницы и копченой рыбы. – Сядьте и ешьте!

Мереуин ужаснулась при виде такого количества еды, но, чтобы уважить старушку, села за стол и, набив рот, спросила:

– Малькольм с Алексом уехали на холмы?

– Господи Боже, ну и манеры! – в отчаянии возопила Энни, усаживаясь рядом со своей юной подопечной и неодобрительно покачивая седой головой. – Угу, уехали. В четыре утра. – Она сокрушенно причмокнула. – Они всегда так работают в пору окота да еще при стрижке.

Мереуин обиженно выпятила нижнюю губку.

– Я предложила помочь, но…

– И совсем это вам ни к чему, – проворчала Энни, назидательно подняв палец. – Мне без того забот хватает с вашей одеждой после этих бешеных скачек! Я вчера говорила и снова скажу: вам пора замуж, да поскорее! Бог свидетель, мистер Алекс не может держать вас в узде, а мистеру Кольму и пробовать нечего! Ребеночек – вот что вам требуется…

– Пожалуйста, – охнула Мереуин, широко открывая темно-синие глаза, – может быть, поговорим о другом?

Энни сохраняла суровость.