Маспи Великий посмотрел на него с выражением крайнего высокомерия.

— Я надеюсь, что вы тем не менее не думаете, что я сдрейфлю перед Корсиканцем?

Это самоуверенное утверждение не помешало Элуа пулей вылететь на лестницу. Остановившись перед дверью, он прислушался. Ничего. Вдруг его охватила безумная тревога, и он бросился вперед, ожидая увидеть всех своих зарезанными. Дверь была не заперта, и Элуа, не встретив сопротивления, влетел в гостиную, как метеор. Из-за озорной подножки Боканьяно он растянулся и проехался к ногам Салисето на животе.

Тони, чистивший ногти ножом, лезвие которого было чуть короче двадцати сантиметров, насмешливо посоветовал:

— Ну давай, поднимайся, Маспи… Великий!

Все три гангстера начали смеяться, в то время как дедушка пробормотал:

— Боже мой, если б у меня было ружье…

Тони сухо одернул его:

— Заткнись, предок, не то тебя отправят в постель без десерта!

Дрожа от унижения, Элуа поднялся и окинул взглядом окружающую его обстановку. У двери курил Боканьяно. Сидя в кресле, Бастелика пил превосходный контрабандный портвейн, добытый Адолем. Тони, стоя у окна, поглядывал то на улицу, то на перепуганных хозяев. Селестина, дедушка и бабушка сидели рядышком на стульях. Элуа попытался взять инициативу в свои руки. С озлобленным видом он спросил:

— И вы считаете себя мужчинами, когда вас трое против двух стариков и одной женщины?

— Заткнись!

— Нет, ты мне все-таки скажи, Салисето, за кого ты меня принимаешь? И в конце концов, что ты делаешь у меня дома, если тебя сюда не приглашали?

— Ты совсем не догадываешься?

— Нет.

— Ты бы спросил об этом у своего друга Пишеранда, с которым только что так дружелюбно болтал и который готов помочь тебе. Чего же ты ждешь, позови его!

— Я не нуждаюсь в нем, чтобы вышвырнуть вон мразь вроде тебя!

— Ты что, хочешь, чтобы тебе уши в трубочку свернули?

Салисето подался вперед и осторожно приставил лезвие ножа к горлу Маспи.

— Ну, давай, спой нам еще раз свою песенку! А то я не все расслышал!

Нельзя сказать, что муж Селестины был напуган, но он умел признаваться в своем поражении.

— Садись, Маспи… Великий. Великая сволочь, вот ты кто!

Элуа занял последний стул.

— Ну, похоже, что на склоне своих дней ты стал стукачом, гад?

— Я тебя уверяю…

— Заткнись! Впрочем, ничего удивительного, что твой отпрыск становится легавым, когда ты сам насквозь прогнил…

— Я его вышвырнул за дверь!

— Не держи меня за дурака, ладно? Ведь ты же — и нашим, и вашим. Ты не мужчина, Маспи… Ты просто ничтожество… Жалкий трус, которого я бы хотел проучить! Если бы у тебя под окнами не было полицейского, то ты сполна бы получил свое! А теперь слушай внимательно и постарайся запомнить: с этого момента ты заткнешься, понял? Если к тебе опять обратятся за информацией, ты скажешь, что ошибался… что ничего не знаешь… потому что, если когда-нибудь ты опять посмеешь молоть вздор, мы вернемся, а когда уйдем, тебе останется звать на помощь полицию только для того, чтобы тебя и этих трех китайских болванчиков отправили в больницу… Что до твоего сына, так посоветуй ему не совать свой нос в мои дела, потому что он сразу же очутится на дне Старого Порта с несколькими килограммами чугуна в карманах!

— Или с ножом в спине!

Салисето со всего размаху дал пощечину Маспи. Элуа и глазом не моргнул от удара, лишь ограничился замечанием:

— Ты не должен так, Тони, не должен… Ты меня искал… ты меня нашел, Тони… и ты еще об этом пожалеешь, Корсиканец!

— Замолчи, а то меня трясет от страха! Ведь ты же не хочешь, чтобы я умер от разрыва сердца?

Трое хулиганов весело рассмеялись, и, перед тем как уйти, Бастелике вздумалось обнять Селестину, чтобы продемонстрировать ей, что он проникнут глубоким почтением к прекрасному полу.