Я опустился на корточки и нащупал пульс, после развеял ограничивавшую приток воздуха к голове Дичка конструкцию, попутно ограничил контроль его нервной системы над двигательными функциями и прекратил выравнивать состояние энергетического фона.

Тогда и самому дышать легче стало.

Забеспокоился, не успел ли Василий Архипович вызвать подкрепление, но сразу выкинул эти опасения из головы. Ментальное общение — штука архисложная, требующая полнейшей сосредоточенности и внутренней уравновешенности, не говоря уже о времени на установление связи.

Нет, не мог он никому сообщение передать. Точно не мог.

Почудилось приближение энергетической аномалии, но я не напрягся, а с облегчением перевёл дух. Характер искажений был мне знаком.

И точно — пожаловал Альберт Павлович. Он оглядел учинённый генералом разгром, небрежно бросил:

— Приемлемо! — И выложил на ближайший стол кейс, раскрыл его, вытащил заранее наполненный шприц. Опустился на колени рядом с Дичком, какое-то время примеривался, выбирая подходящее место, а затем воткнул иглу в набухшую вену на виске генерала. Сделал инъекцию и с несказанным облегчением перевёл дух.

— Хорошая работа! — похвалил меня Иван Богомол, заявившийся следом со здоровенным чемоданом в одной руке и портфелем в другой. — Чисто сработал, почти без помех.

— Петя, убери сходни и присмотри за набережной! — распорядился Альберт Павлович, доставая и расставляя на столе бутыльки, отмеченные разноцветными этикетками. — Ваня, запускай шарманку! Пациент вот-вот дозреет!

Я поднялся на палубу, выполнил распоряжение Альберта Павловича и заодно убедился, что Дичок припарковал своё роскошное авто не прямо напротив причала, а чуть дальше. Прохожие глазели на спортивное купе, а пароход был привычной деталью пейзажа, пароход никого не интересовал.

Как бы то ни было, на всеобщем обозрении я маячить не стал и вернулся к своим подельникам, встал у иллюминатора. Василия Архиповича к этому времени уже подняли с пола, отряхнули и усадили за один из столов лицом к экрану. На том в лихорадочной чехарде мелькали почти неразличимые изображения, надписи и отдельные символы — это Иван зарядил в кинопроектор принесённую с собой плёнку.

Его здоровенный чемодан, к слову, оказался никаким не чемоданом, а проволочным магнитофоном — самым компактным из всех, что мне доводилось видеть. Бобины медленно-медленно вращались, и я не стал подавать голоса из нежелания оказаться зафиксированным на записи. Пистолет и выпавший из него магазин уже прибрали, я отыскал укатившийся к стене патрон и молча сунул его в боковой карман пиджака куратора, и без того оттянутый весом оружия.

Дальше только ждал, работали другие. Альберт Павлович то начинал задавать вопросы, то делал очередную инъекцию в облюбованное место, а Иван Богомол ассистировал ему, по команде меняя киноплёнки, коих прихватил с собой сразу несколько штук, или перематывая их на нужное место.

Поначалу Дичок бездумно пялился на экран, потом начал односложно отвечать, но, хоть я со своего места и не мог разобрать его отрывистых реплик, разговор определённо не клеился.

Ничего. Ничего. Ничего.

Пустышка.

Альберт Павлович снял пиджак, распустил узел галстука и закатал рукава сорочки, не став при этом снимать перчаток — как не сделали этого и мы с Иваном. Манера задавать вопросы начала меняться, от первоначального напора не осталось и следа, на смену ему пришла какая-то кошачья вкрадчивость. Я понял это не по интонациям, просто изменилась пластика тела, да ещё едва уловимые искажения энергетического фона тоже стали другими: мягкими и какими-то будто бы даже обволакивающими.

Перелом случился с приходом сумерек. Василий Архипович перестал сидеть ровно-ровно, будто аршин проглотил, и навалился на стол, стал развязным, словно хорошо так подвыпил.