— А разве Лева Каменев вам не рассказывал? Ведь Коба был у него чем-то вроде денщика.

— Рассказывал, но так, чепуху всякую: Коба не моет посуду, Коба не моет руки, Коба не моет ноги...

— Это верно, — сказал Свердлов. — Он ведь сперва в моей избе жил, но я не мог больше выносить этой нечистоты и отдал его Леве. А с Левою они, по-моему, в общем и целом прекрасно уживались. Ведь Лева любит грузинскую кухню, а Коба стряпал очень даже неплохо... Если, конечно, не обращать внимания на то, что он грязным подолом миски вытирал.

— А чем он еще занимался?

— Лева-то? В основном, по-моему, растлением деревенских.

— Нет, Коба.

— Да и Коба тоже. Только девочек. Там даже был скандал с отцом какой-то соплюшки...

«То-то Железный к нему благоволит, — подумал Ленин. — А Яша умен и наблюдателен». Ленин, как и все в партии, как-то мало знал Свердлова и никогда не обращал на него особого внимания. Но теперь он подумал, что такого рассудительного и спокойного человека было бы неплохо использовать в будущем правительстве. «Ведь остальные только болтать горазды; а работать кто будет? Яша и Глеб Кржижановский, больше некому».

— Кушать пажалуста, — угрюмо объявил вошедший с подносом Коба. Где он реквизировал колбасу — никто не знал. Ни у Свердлова, ни у Ленина не было аппетита...

В девятнадцать ноль ноль Дзержинский объявил ультиматум Зимнему. Он не был каким-нибудь сумасшедшим торопыгою; он весь пылал от нетерпения, но умел холодной рукою обуздывать порывы своего горячего сердца. Он дал оборонявшимся двенадцать часов — до семи утра. В двадцать один час сорок минут он, чтобы напугать их, приказал пару раз стрельнуть по дворцу холостыми — из Петропавловской крепости и с «Авроры». Охранявшие дворец юнкера в свою очередь открыли по осаждавшим пулеметный и ружейный огонь. Завязалась сильная перестрелка. Дзержинский велел прекратить ее. Он вовсе не желал потасовок и штурма: беспорядок ему претил, и он мирился с ним лишь вынужденно. В двадцать два ноль ноль, убедившись, что его приказание выполнено, он ушел на одну из конспиративных квартир, выходившую окнами на Дворцовую площадь. Там он вколол себе морфий, чтобы нейтрализовать действие кокаина, и лег, намереваясь немного поспать.

— Яша, Яша, что это было?!

— Стреляли, однако, — невозмутимо отвечал Свердлов. Ленину все больше нравилось его хладнокровие. — Из пушки стреляли. Пари держу — из Петропавловки.

— А что это, по-вашему, может означать? — спросил Ленин, стоя у окна и вглядываясь в зарево. — Уж не революция ли?! — воскликнул он, мгновенно похолодев от отчаяния. «А я тут прячусь, как крыса! Бежать в Зимний, скорей бежать...»

— Старайтесь, Ильич, рассуждать логично. Откуда там может взяться революция, ежели все революционное руководство сидит здесь?

«Да, в самом деле, — с облегчением подумал Ленин. — А он, ей-богу, прирожденный министр или управляющий делами. Как мог я раньше не оценить этого типа?» И он спросил Свердлова:

— Скажите, Яша... Как вы относитесь к семье Романовых? Вы лично? — «Пожалуй, ему можно будет поручить аккуратно и без шума вывезти всю мою треклятую родню за границу...»

— Лично? Да никак не отношусь. А что? — осведомился Свердлов с некоторым любопытством. «И Феликс Эдмундович почему-то спрашивал меня об этом, — подумал он, — как странно, что такая маловажная чепуха интересует наших вождей...»

Но он не успел получить ответа на свой вопрос, ибо в этот миг дверь кабинета отворилась и взволнованные революционеры стали умолять Ленина выступить перед ошалевшими от болтовни и безделья делегатами съезда, которые в противном случае собирались прямо в актовом зале открыть стрельбу.