В то время как Владимир Ильич рефлексировал, Феликс Здмундович действовал. Переодевшись Троцким, он бросал отряды в бой; изменив почерк, от имени Ленина писал и разбрасывал воззвания («Временное правительство низложено; власть перешла в руки Петроградского совета...»), — эта ложь нужна была ему для того, чтобы поднять боевой дух в рядах матросов; к утру 25-го он навел обратно разведенные Керенским мосты и хладнокровно занял почту, телеграф, Николаевский и Балтийский вокзалы, центральную электростанцию (не без помощи земляка Кржижановского), Государственный банк, крейсер «Аврора», «Яр», «Стрельну», «Донон», «Прагу», «Аквариум» и много других стратегических объектов.

«Час настал. Теперь иль ни... иль как-нибудь в другой раз, — мысленно поправился Дзержинский: он был предусмотрительным человеком. Он еще раз прокрутил пред собою план дальнейших действий. — Беру Зимний, арестовываю Временное правительство, вешаю Керенского (Феликс Эдмундович не знал, что Керенский, переодевшись в соответствии с рекомендациями предателя Зиновьева, уже бежал из Петрограда), нахожу и надеваю заветное кольцо, объявляю себя императором, отдаю матросам приказ о взятии Смольного, арестовываю большевичков, меньшевичков и эсеров, вешаю Ленина, Свердлова и Каменева, отдаю матросам Крупскую, Зиновьева и Коллонтай, издаю указ о присоединении России к Польше, разбиваю немцев наголову, а потом...» Он жадно втянул в себя щепотку белого порошка. Он вспомнил о Наполеоне, представил покорную Европу пред собой, и на душе его взыграла радость почти непереносимая...

А в это время в Смольном царил хаос полнейший. В тогдашней фразеологии такой полный хаос назывался «Съездом Советов» — в честь неудачнейшей попытки Временного правительства собрать в столице рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Первый Съезд Советов прошел в августе, запомнился всем полнейшей неразберихой и на второй день закрылся из-за того, что все передрались. С тех пор, увидев беспорядок в доме, муж запросто мог сказать жене: «Катя, ну что это за Съезд Советов на моем столе!», а классицист Бунин обзывал поэзию футуристов «полнейшим Съездом Советов в голове». По коридорам бродили большевики, эсеры, институтки, солдаты и матросы. В октябре семнадцатого в Петрограде мало кто спал ночами. В комнате с табличкой «Классная дама» Ленин и Свердлов обсуждали положение.

— Как вы думаете, Яша, что там сейчас делается? — Владимир Ильич, не в силах усидеть на месте, вскочил и стал ходить взад-вперед по комнате.

— Не знаю, Ильич. Я же здесь, а не там, — резонно ответил Свердлов.

— Эх, Яша, Яша... Послушай, Коба, дружок, — обратился Ленин к сидевшему в углу Сталину, — сходил бы ты, что ли, принес нам чего-нибудь горячего поесть... Этот сыр у меня уже в зубах навяз.

На самом деле Ленин вовсе не был голоден; он искал предлога отослать Кобу, потому что его раздражал этот постоянно обращенный на него крокодилий взор... Коба с легким ворчанием поднялся и ушел. Ленин задумчиво посмотрел ему вслед.

— Яша, вам никогда не казалось, что...

— Что?

— Нет, ничего. Вы ведь, Яша, имели удовольствие наблюдать Кобу в Туруханске... Как он там себя вел?

— А разве Лева Каменев вам не рассказывал? Ведь Коба был у него чем-то вроде денщика.