— Угу... — Свердлов вздохнул и поправил очки, всегда сидевшие на нем немного криво.

— Товарищ Урицкий?

— Ну! В натуре.

— Товарищ Сталин?

— Таварищ Сталин за все.

— Товарищ Каменев?

— Я... Я... — На лице Левы отразились мучительные колебания. — Я, вообще-то, против... Но голосую «за»... Короче, запишите, что я воздержался. Потому что товарищи...

Ленин ожидал, что Зиновьев вскочит и вцепится Леве в волосы, но тот, поняв, что дело проиграно, лишь пролепетал, что он хотя и против, но тоже «за», ибо товарищи...

— Вот и превосходно, — подытожил Дзержинский. — Товарищ Троцкий, разумеется, «за»... Так что ставить на голосование резолюцию товарища Зиновьева нет никакой необходимости.

И резолюция о вооруженном перевороте была принята. Зиновьеву за его постоянное штрейкбрехерство отомстили, не включив в состав тайной пятерки под леденящим душу названием Политбюро, которая должна была руководить переворотом. В нее вошли Ленин (его обязанностью было произнесение речей), Дзержинский (снабжение кокаином и общее руководство), Сталин (шашлык, фрукты и семечки), чистосердечно раскаявшийся Каменев (ведение протоколов) и, разумеется, безответный Троцкий, чтобы в случае неудачи было кого выдать Временному правительству. Впрочем, за оставшиеся до переворота дни неугомонный Феликс Эдмундович успел насоздавать еще штук двадцать различных секретных и сверхсекретных пятерок, троек и других органов. Он делал это специально, чтобы среди революционеров был хаос и никто не помнил, когда и за какую резолюцию голосовал, и не понимал, какой орган главный и кто кому и в каких вопросах должен подчиняться.

— Ильич, не по душе мне все это. Подумай об Инессе! Ей бы тоже не понравилось.

— Молчи. Без тебя тошно. — «Много воли ей даю; совершенно на шею садится, — думал Ленин. — Да, распустили мы бабье не в меру. Еще Коллонтай с ее матросами, чтоб им пусто было...»

— Ох, Ильич, не к добру вы это затеяли... Один ваш Сталин полоумный чего стоит... Как зыркнет своими глазищами — так меня в дрожь кидает, ей-богу. Я его боюсь.

— Глупости, Nadine. Коба безобидный идиот.

— И где это видано, чтобы пьяные матросы государством верховодили!

«Может, пришла наконец пора сказать ей? — размышлял Владимир Ильич. — Сказать, что скоро она будет императрицею, что матросов я отправлю обратно на корабли — чтоб духу их в городе не было! — что все будет хорошо... Град Китеж из воды подымется, и все будут с утра до вечера есть пряники и ходить в казино и синематограф... Нет, нельзя — сглазишь! — Он был суеверен, как все игроки. — Будет ей зато приятный сюрприз».

— Пьяный проспится, — сказал он.

— Вот-вот. А дурак — никогда. Это я о тебе, Ильич.

И, шарахнув дверью, Надежда Константиновна ушла в гости к Каменеву. Они в последнее время очень сблизились. Но Ленину было не до ревности, и он не удерживал жену. А зря, ибо пару недель спустя грянул гром: штрейкбрехеры Зиновьев и Каменев опубликовали во всех газетах секретный план переворота...

— Ты знала!

— Знала, — ответила Крупская спокойно и холодно.

— Надя, это уже архисвинство и сволочизм чистейшей воды. Вот так, из-за спины... Это подло, по-бабьи. И переворота они не хотят не из благородства, как ты, может быть, себе вообразила, а из трусости и еще потому, что желают в парламенте покрасоваться.

— Пусть так. Все равно вы с Дзержинским туфту задумали. — Она говорила так, лишь когда сильно волновалась или сердилась.