Но Владимир Ильич не мог поднять на жену взгляда... Он видел ясно, что эта уродливая женщина с лучистым взглядом вытаращенных буркал кругом права; хуже того — ежели бы он мог сознавать свое чувство, то он нашел бы, что она умней, и смелей, и лучше его. Но он все-таки был не граф Ростов, а она была не княжною, а всего лишь Надькой Миногой, бывшим уголовным элементом. И он сказал ей:

— Хватит ворчать. Поди приготовь обед. Не бабьего ума это дело.

Исправить положение было уже невозможно. Штрейкбрехеров вызвали на заседание и стали песочить.

— За такое предательство товарища Зиновьева следовало бы распять, — сказал Дзержинский: он весь кипел от негодования.

— Да хоть шесть, — нагло огрызнулся Зиновьев. — Ничего у вас с вашим переворотом не выйдет. А Керенский — душка.

— Ты, Гриша, сволочь, проститутка и ренегат. Мужики так не поступают, — сказал Ленин. Он был сердит так же сильно, как и Дзержинский. — И еще: ты у меня на прошлой неделе занял сто пятьдесят рублей. Верни сейчас же, скотина ты этакая.

Произнося эти слова, он не глядел на Гришку, так сильно сердился; взор его блуждал, он совершенно случайно взглянул в глаза Кобе, и легкая дрожь пробежала по его позвоночнику. У него было такое чувство, что из-под этого низкого лба, изрытого оспой, напоминавшей чешую, выглядывают глаза не человека, а крокодила, гадюки или еще какой-нибудь рептилии. «Нет, нет, не может быть. Обман зрения. Иллюзия».

— Зарэзать их? — поигрывая кинжалом, спросил Коба у Дзержинского. Но тот подумал: «Не нужно поддаваться эмоциям; просто, грубо взять и зарезать — это очень скучно. Есть куда более утонченные способы лишить человека жизни». И он ответил Сталину:

— Нет. Потом. — Ему тоже порой казалось, что Сталин что-то соображает. Но он любил проворных, гибких рептилий и не боялся их: ребенком, попадая в зоопарк, он первым делом бежал в террариум. И он прибавил мягко: — Погоди, Коба. Это мы с тобой еще успеем. Не теперь.

Ограничившись покуда тем, что пару раз дали предателям по шее и вытолкали вон с заседания, дабы они не узнали еще каких-нибудь секретов, верные заговорщики приступили к главному вопросу: какого числа и в котором часу делать переворот.

— Давайте вечерком седьмого ноября, — предложил Ленин. (Седьмого ноября были именины покойной Алены Родионовны.) — Хорошая дата. И рифмуется шикарно, вот, послушайте: седьмое ноября — красный день календаря...

— Седьмого так седьмого, — согласились остальные. — Хорошая дата.

Но вышло все несколько иначе. Ранним утром 24 октября, когда почти все главные большевики, меньшевики и эсеры сидели в бывшем здании разгромленной «Правды» и пили кофе, раздался телефонный звонок... Трубку снял Свердлов. Лицо его вытянулось... Положив трубку на рычаг, он некоторое время молчал и ошарашенно хлопал глазами. Потом сказал:

— Товарищи, нас предупреждают об опасности: Керенский ввел войска с фронта.

— А кто это звонил? — спросил Ленин: он сидел на краешке стола, болтая ногою, и обмакивал круассанчик в чашку с кофе, как привык делать в Париже. — Может, номером ошиблись?

— Это звонил Троцкий...

— Кто?!

— Троцкий. Он так представился.

— Яша, вы чокнулись. Троцкого не существует; как же он мог звонить по телефону?

— Ну уж я не знаю, — обиженно отвечал Свердлов, — существует Троцкий, не существует ли.