— Но, Феликс Эдмундович, он же идиот.

— Ну и что?

— Да нет, ничего. А с какой, по-вашему, должностью он мог бы справиться?

— О Matka Boska, как вы, русские, любите все усложнять! Напишите там что-нибудь, и пускай он поставит против своей фамилии крестик.

Каменев пожал плечами и подписал в самом низу страницы: «Тов. Сталин — народный комиссар по делам национальностей». Он полагал, что у национальностей никаких дел быть не может, а в интернациональном государстве, которое они собирались строить, не будет и самих национальностей.

— Коба теперь нарком, — сказал он тем обычным тоном, каким все привыкли говорить с бывшим глухонемым. — Коба хороший. Коба будет заведовать национальным вопросом.

— Жыд шакал рэзать? — уточнил дурачок.

В воздухе повисла неловкая пауза. Даже Коба, видимо, сообразил, что ляпнул не то, и поправился:

— Руски шакал рэзать?

Ответом было гробовое молчание. Даже Феликс Эдмундович как-то растерялся. Ленин спохватился, что он теперь главный над всеми этими людьми, и сердито прикрикнул:

— Хватит рассусоливать! Ставь свой крестик и убирайся.

«Надя его почему-то боится, — опять подумал он, — но почему? Моя бесстрашная, отчаянная Надя, бой-баба, которая самого Железного Феликса без всякого пиетета огрела ухватом по загривку! Она людей вообще не боится — только пауков, крыс да гадюк...» Коба, наморщив низкий лобик, подошел к столу, лизнул перо, старательно начертил крест и попятился обратно. Теперь корявое лицо его ничего не выражало; глазки были холодные и немигающие, как всегда. «Не понимает он ни черта! Бабьи глупости», — решил Ленин. И он прибавил уже мягко:

— Ступай отсюда, Коба. Пожрать принеси.

2

— ...Владимир Ильич, приехала делегация путиловских рабочих!

— ...Владимир Ильич, нужно срочно дать отпор меньшевикам и бундовцам!

— ...Владимир Ильич, Горький опять нас изругал во всех газетах!

— ...Владимир Ильич, на какое число назначать созыв Учредительного собрания?

— ...Владимир Ильич, товарищ Сталин опять гонялся за кошками и учинил потоп в дамской уборной.

— ...Владимир Ильич, как нам реорганизовать Рабкрин?

— ...Владимир Ильич, где брать швабры?!

И он вынужден был отвечать на все эти дурацкие вопросы, всех мирить, разнимать, думать, где достать швабр и канцелярских кнопок... Все это было так бесконечно далеко от того, как он себе представлял управление государством: золотая корона, держава, скипетр, военные смотры, белый конь, красавицы фрейлины... Ему теперь не то что заняться организацией собственной киностудии — просто сходить с женою в синематограф было некогда. Ежеминутно ему приносили на подпись или просто на ознакомление кипы всевозможных бумаг; вот и сейчас опять...

«В своей деятельности ВЧК совершенно самостоятельна, производя обыски, аресты, расстрелы, давая после отчет Совнаркому и ВЦИК».

— Согласитесь, Эдмундович, эта ваша директива звучит несколько странно, — сказал Ленин.

— Что вы в ней находите странного?

— Вот это «после». Сперва расстрелять, а после отчитываться?

— Но как же я могу отчитываться о том, что я кого-то расстрелял, до того, как это случилось?

— Да зачем вам вообще кого-то расстреливать? — удивился Ленин. — Пусть ваша ЧеКа ищет себе потихоньку кольцо, и этого вполне достаточно.

— Не понимаете вы, Ильич, специфики этого дела! — воскликнул Дзержинский. — Мы должны применить сейчас все меры террора, отдать ему все силы! Не думайте, что я ищу формы революционной юстиции, юстиция нам не к лицу! У нас не должно быть долгих разговоров! Сейчас борьба грудь с грудью, не на жизнь, а на смерть — чья возьмет?! И я требую одного — организации революционной расправы!

— Не понимаю и понимать не хочу этой вашей трескотни, — сказал Ленин.