Такие вот пирожки с котятами. Полный анус. До прозрения Генерала, который пока даже не офицер, еще очень далеко, а после того как я начал менять историю, вообще неизвестно, произойдет ли оно. Ведь кое-что уже изменилось и как это повлияет на будущее, сказать сложно. Миша Токарев не попал под колеса автомобиля и перед смертью завалил четырех грабителей. Георгия Папунадзе с телохранителем нет в живых, а помимо них на тот свет отправился "просветленный Вениамин". Итого, не считая Токарева, минус семь человек за два месяца. На общем фоне, среди семи миллиардов человек, капля в море, но в данном случае даже эта капелька может изменить течение исторического процесса. Кто знает, возможно, что даже в худшую сторону. Однако я, конечно же, как и большинство людей, надеюсь на лучшее…

За размышлениями время пролетело незаметно. В полдень за мной заехал Гоман, который уже успел заскочить к себе в квартиру и собрать некоторые вещи, и я спустился вниз.

Паша выглядел бодро, румянец во всю щеку, а на лице улыбка. Влияние природы сказалось на нем благотворно, и я этому был рад. Хрена ли бы бухать? Большое дело хотим провернуть, так что пьянству бой.

— Как дела? — спросил я Пашу, пожимая ему руку.

— Нормально.

— Что в лесу?

— Отрыли пару учебных блиндажей и подготовили несколько схронов, начинаем тренировки. Лесники и местные жители пока не беспокоят. Видимо, думают, что мы реконструкторы или поисковики. Глушь, никто и ничем особо не интересуется. Да и вообще, народ отучили совать свой нос в чужие дела.

— Вот и ладненько.

Закинув сумку на заднее сиденье, я запрыгнул в салон, и мы поехали в Наро-Фоминск. Сначала туда, а затем Паша помчится обратно в Луховицкий район. Пока выбирались из столицы, не разговаривали, не до того, слишком плотный поток машин, а когда выехали на федеральную трассу Москва-Киев, Гоман расслабился и стал напевать под нос какой-то марш.

— Что это? — поинтересовался я.

— Песня, еще дореволюционная. Ее русские солдаты в окопах Первой Мировой часто пели.

Паша вобрал в грудь воздух и стал напевать, что для него совсем не характерно:

Гоман замолчал и я кивнул:

— Бодрая песня. Под статью два — восемь — два отлично подпадает. Чистейший национализм.

— Ага! — Паша усмехнулся. — Тем, кто сейчас у власти, она, словно нож под сердце.

— Ладно, — сказал я, — про песни можно разговаривать долго, но это потом. Сейчас о деле.

— Готов, — Гоман шутливо приложил к голове два пальца. — С чего начнем?

— С того, кому из первой партии бойцов можно доверять.

— Рано об этом говорить, — Паша поморщился. — Только начали.

— Время не ждет, дружище. В ближайшую неделю кое-что нужно сделать. Работа не сложная, так что пойдет как проверка для новичков.

— С кровью?

— Да.

— И смерти будут?

— Летальных исходов постараемся избежать.

— Ну, если так, то выделить можно троих. Двое у Лопарева и один у меня.

— Кто именно?

— Лапоть, Гней и Рубило.

Прозвища, они же позывные, говорили мне больше, чем фамилии. Я напряг память, пролистнул пару страниц и вспомнил тех, кого упомянул Гоман. Два студента, как ни странно, будущие историки и крепкие парни, и один приземистый отчаянный подросток с улицы, которого подобрал Иван Иваныч.

— Значит, эти трое самые лучшие? — уточнил я.