Он работал. У него теперь была лавка, и опыт военного снабженца помог ему. Он потратил время – и не зря. Едва отрываясь от работы, он стал отцом еще двоих детей. И вдруг ему стали сниться сны.

После войны ему долго ничего не снилось. А потом стал повторяться один и тот же сон. Дюнкерк, берег моря. Он смотрит в небо, там чайка превращается в немецкий «хейнкель», а тот – в красный воздушный шар. Он не может оторвать взгляда от шара, медленно падающего на землю. Потом глухой взрыв, и песчинки становятся золотыми жучками – они снуют у его головы, обсаживают его, закапывают своим роем, дышать уже нечем… Тут он просыпался. Олив о своем повторяющемся кошмаре он не рассказывал. Вставал рано и принимался за дело.

У Уильяма ума хватало. Он понимал, почему ему снятся эти сны. И еще он отдавал себе отчет в том, почему у него так бурно и успешно идут дела: когда работаешь на износ, не поднимая головы, некогда думать о войне. Работы было невпроворот.

Но тяготы солдатской жизни постепенно отступали в прошлое, он понемногу успокаивался и даже начал размышлять над тем, что недавно пережил. Он понимал, что, уйдя с головой в работу и семейную жизнь, он убегает от своей памяти.

Его нынешняя послевоенная жизнь мужа, отца и завзятого лавочника – жизнь без оглядки – грозила похоронить его. Последние пять лет прошли как в беспамятстве. Не успел он оглянуться – и увяз по горло. Он задыхался.

А тут еще это обещание, которое он дал Арчи насчет его жены Риты.

На четвертое утро дежурства у замка под Фалезом солнце взошло кроваво-красным диском, и день, казалось, даже для сверчков в траве был невыносимо жарким. Арчи проснулся, пошатываясь, пошел во двор и подставил голову под струю воды из-под механического насоса. Уильям жарил свежие яйца. Куры, рывшиеся в земле на задворках замка, вдруг надумали нестись. Арчи и Уильям наткнулись на кладовую, забитую банками с консервами, и теперь отъедались после армейского пайка.

– Не буду я сегодня одеваться, – сообщил Арчи. – Ну его.

– Смотри, застанут в таком виде – вставят.

– Слышишь? – сказал Арчи.

Уильям прислушался. Ничего не было слышно, кроме шкворчания яиц, жарящихся в его котелке, – он так и сказал.

– Вот именно. Когда ты в последний раз канонаду слышал? А? Говорю тебе, старик, про нас забыли. война мимо прокатилась. Можно сидеть тут себе как сыр в масле. А когда все кончится, нам скажут. Мы тут, старик, как у Христа за пазухой.

– Хорошо бы, если так.

– Не волнуйся. Одеваться я не буду, и дальше – что хочу, то и делаю. Хочу сидеть в трусах, как лорд Снути  хренов и нажираться, как свинья. Не желает ли ваша светлость к яичкам отведать еще и стаканчик кларета тысяча девятьсот тридцать второго года?

– Его светлость желает, – ответил Уильям. И они с утра клюкнули, и к полудню оба уже

были хороши. Уильяму было жарко в форме, и он снял рубашку. Арчи сидел, изнемогая от жары, в длинных армейских трусах и отхлебывал из бутылки. Осушив, он бросил ее через плечо. Бутылка с глухим звуком упала в траву. Он остановил блуждающий взгляд на Уильяме.

– Говорю тебе, старик, забыли нас.

– Такой везухи не бывает. Жди, забудут про тебя в армии! За пару шнурков удавятся.

– А чего ж мы тогда здесь сидим? Посмотри-ка вокруг. Чего тут стратегически важного? Никчемное место. Нас тут поставили погреба винные охранять для того офицерика, что нашел их. А он уже где-то в другом месте, и другие два парня ему там винцо стерегут. Потом еще два и еще – и так до самого Берлина.