– Успеешь еще, – ответил Уильям. – У тебя же три дня побывки будет.

Арчи покачал головой:

– Не-е. Я домой не вернусь.

– Как это?

– Не суждено мне. Не вернусь я с этой войны.

Уильям, не понимая, снова покачал головой.

– Ну, сидит где-нибудь фриц хренов, так? – сказал Арчи. – И целится из винтовки сюда. – Арчи ткнул себе выпрямленным пальцем в лоб. – Или из танка, или из миномета, или ракетой, не знаю уж там чем, знаю только, что домой не вернусь.

– Ты не можешь этого знать. Этого никто не знает.

Уильям рассказал ему, как несколько раз был на волосок от смерти. Как в Дюнкерке на берегу снаряд разорвался всего в нескольких футах и У него под ногами провалился песок. Как песок потом посыпался на него сверху, словно рой золотых жучков, пока его не закопало, – ох и наелся он песочку тогда. Потом его втроем откапывали.

– Я думал, крышка мне. Хуже в жизни не бывало. Но знать-то все равно не знаешь. Выкарабкался. Как можно знать?

А потом он рассказал Арчи, что об этом кошмаре каким-то образом проведала Марта. Осколком от взрыва ему содрало кусочек кожи с головы, и Марта увидела это.

– Бывают такие бабы, – сказал Арчи. – Не хочу сказать ничего плохого про твою тещу, Уилл, но они – как ведьмы. Видят и знают.

– Да, на ведьму она смахивает.

– А я и сам, может, из той же породы. И вижу, и знаю. Не вернуться мне домой.

Они допоздна потягивали вино и курили. Может быть, это вино пили бы сейчас в лондонских фешенебельных гостиницах – «Савое» или «Ритце», если бы не война. Арчи все попадались бутылки, каждая из которых могла бы им стоить недельного заработка. Разговаривали они необычно много и уже друг в друге души не чаяли. Уильям хохотал над словами Арчи, а когда один начинал говорить серьезно, другой слушал его, стараясь не проронить ни слова. То и дело повторяли, что их, должно быть, забыли. Ну и ладно, решили они, подождем, пока вино не кончится…

Уильям, сидевший в глубине своей лавки, оторвался от фотографии Риты Карсон, только когда дотлевающая сигарета обожгла ему пальцы. Он должен был передать Рите то, что просил его Арчи, и не передал. Он опоздал уже на пять лет.

Арчи оказался прав, он не вернулся домой. Может быть, он действительно предвидел это. На войне обычно обещали друг другу: если один не вернется домой, то другой передаст его жене какие-нибудь слова от него. То, что Уильям просил передать Олив, было незамысловато, но искренне: Арчи должен был сказать ей, что Уильям всегда ее любил. А вот Рите Арчи приготовил совсем другое. Да такое, что Уильям, вернувшись домой, никак не мог собраться с силами передать ей.

Но он собирался. Готовился отыскать Риту, посмотреть ей в глаза и повторить то, что велел сказать Арчи.

Когда он только пришел с войны, идти передавать такие слова казалось нелепым. Под непрекращающимся огнем люди могли сказать друг другу все, что угодно. Или ничего не говорить – и как ни жутко, это было почти то же самое. Но когда Уильям вернулся в Ковентри и увидел лежащий в руинах город, он медленно шел и считал про себя, кто остался в живых и кто погиб, и все, что было с ним на войне, виделось ему хоть и ярко, но словно на каком-то островке в прошлом. То, что происходило на этом острове, никак было не вписать в тот мир, куда он вернулся, – лучше и не пытаться. Даже обещание другу, погибшему однополчанину, больше не имело ни смысла, ни силы.

Так было долго.

Но вот прошло пять лет, и по мере того как Уильям сживался со своей памятью о войне, то подолгу скучая и бездействуя, то вдруг пугая всех безумной, кипучей деятельностью, он стал чувствовать себя иначе.