Вечером второго дня своего пребывания на Кроуте Касрин обнаружил небольшой пруд, спрятавшийся за восточной стеной дворца. Это было единственное место, которое инженеры Джелены не испоганили траншеями: возможно, потому что здесь густо росли деревья, которые сами по себе обеспечивали удовлетворительное укрытие. К тому же пруд располагался на некотором удалении от главного здания. Наскучив однообразными окрестностями, Касрин углубился в деревья, не обращая внимания на любопытные взгляды лиссцев, которые несли стражу вокруг дворца. Похоже, Джелена отдала приказ, чтобы ему разрешали идти туда, куда ему вздумается, так что он проверил свою свободу, нырнув в заросли. Стражники за ним не пошли. И в этот момент он обнаружил пруд.

Разведя ветки руками, он увидел совершенно неподвижную гладь воды, которую нарушали только круги от играющей рыбы. Увидев воду, Касрин радостно засмеялся. Вокруг пруда шла аккуратная галечная дорожка, по краю которой распускались голубые и оранжевые цветы. У ближайшего берега оказалась заброшенная и одинокая каменная скамья, белая поверхность которой наполовину заросла мхом. Касрин шагнул ближе, заинтересовавшись скамейкой и очаровательным уголком. Он решил, что в такое место можно было бы привести тайную возлюбленную. Птицы, покинувшие прочие окрестности виллы, распевали в кронах деревьев и прыгали по переплетенным веткам, опасливо поглядывая на пришельца. Стараясь ступать как можно тише, Касрин подошел к скамейке. Опустившись рядом с ней на колени, он стал рассматривать ее поверхность. Почему-то он почти ожидал увидеть вырезанное на ней имя Бьяджио – как озорное напоминание о юности императора. Однако скамья оказалась нетронутой – если не считать цепких пальцев мха. Касрин обтер сиденье ладонью, постаравшись убрать мох, а потом сел и стал любоваться миром, который он открыл.

– Красота! – прошептал он.

В последнее время Касрин много думал о Наре и рыбацкой деревушке, которую он когда-то называл родиной. Он слишком много пил и слишком мало работал головой, так что результаты этого уже начинали сказываться. Во время плавания он начал мыслить более ясно. Ему приятно было снова оказаться на воде. И он решил, что даже Никабар не сможет отнять у него все. Подняв камушек, он пустил его прыгать по воде.

– Три отскока, – отметил он вслух, глядя, как камень отскакивает от воды. – Недурно.

Однако он решил, что сможет улучшить этот результат. Набрав целую горсть камней, выбирая самые подходящие, он стал пытаться побить собственный рекорд, и вскоре уже стоял на ногах, изо всех сил пытаясь добиться пяти отскоков. Развлекаясь, он думал о своем корабле, стоящем у берега, и о Бьяджио, посаженном в золоченую клетку, где он нетерпеливо расхаживает их угла в угол, ожидая известий от королевы. Мысли его перескочили к самой Джелене. Образ юной королевы заставил его улыбнуться. Она была удивительно прекрасна. У нее была такая же привлекательная внешность, как и у всех ее подданных, но ее красота была уже на другом уровне. Как только Касрин ее увидел, он был очарован. Ему было любопытно узнать, сколько ей лет. Наверняка не больше восемнадцати. Она держалась как женщина гораздо старшего возраста, но кожа ее была свежей, как у юной девушки, и голос не потерял хрустальной звонкости молодости. Она действительно могла называться королевой-ребенком.

Через полчаса Касрину надоело бросать камушки, и, стряхнув грязь с ладоней, он вернулся на скамью. Солнце стояло высоко над головой, но Касрину идти было некуда. Поскольку он не успел проголодаться, возвращаться во дворец было ни к чему, а видеться с Бьяджио ему не хотелось: после прибытия на Кроут император стал крайне раздражителен и мрачен.