«Этот второй» больше походил на него; не то чтобы Рей предпочитал Гомера Уолли, но Гомер был понятнее. Однако, сидя на пирсе, Рей не бросил в воду ни одного береговичка, слишком долго им добираться обратно.

– Бросая улитку в море, – как‑то подразнил он Гомера, – ты вмешиваешься в судьбу живого существа. Заставляешь начать новую жизнь.

– А может, это и к лучшему, – ответил сирота Гомер. И Рей признался себе, ему нравится этот парень.

Зарницы с крыши дома сидра выглядели не так эффектно, океан не был виден даже при самых ярких вспышках. От них в «Океанских далях» становилось тревожно; далекие, немые зарницы напоминали неслышную, невидимую войну; как будто они были ее отблесками.

– Я думаю, что он жив, – сказала Кенди. (Они сидели на крыше, держась за руки.)

– Я думаю, что погиб, – проговорил Гомер, и оба увидели как в комнате Уолли вспыхнул свет.

В ту августовскую ночь кроны яблонь изнемогали под тяжестью плодов, которые (кроме лаково‑зеленых грейвенстинов) медленно наливались румянцем. Трава в межрядьях была по колено – до сбора урожая придется еще раз косить. В саду Петушиный Гребень ухала сова; в Жаровне пролаяла лисица.

– Лиса может залезть на дерево, – сказал Гомер.

– Не может, – возразила Кенди.

– На яблоню может. Мне говорил Уолли.

– Он жив, – прошептала Кенди.

На лице Кенди в свете зарницы блеснули слезы, Гомер поцеловал ее, лицо было мокрое и соленое от слез. Целоваться на крыше дома сидра было не очень удобно, крыша вздрагивала и жестяно гремела.

– Я люблю тебя, – сказал Гомер.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Кенди. – Но он жив.

– Нет, – качнул головой Гомер.

– Я люблю его, – сказала Кенди.

– Знаю, – сказал Гомер, – и я его люблю.

Кенди опустила плечо и прижалась головой к груди Гомера, чтобы ему было удобно целовать ее; одной рукой он обнимал Кенди, другую положил ей на грудь.

– Мне так плохо, – сказала Кенди, но не убрала с груди его руку.

Где‑то далеко над океаном все вспыхивали зарницы, легкий ветерок шевелил листья яблонь и волосы Кенди.

Олив в комнате Уолли прогнала комара от настольной лампы и бросилась к стене, где он уселся передохнуть, как раз над кроватью Гомера. Прихлопнула его ладонью, и на белой стене, к ее удивлению, расплылось алое пятно величиной с копейку, гадкое создание успело‑таки напиться крови. Олив послюнявила палец и потерла пятно, еще размазав его. Рассердившись на себя, соскочила с кровати Гомера, разгладила подушку, до которой во время погони не дотронулась, разгладила безукоризненную подушку Уолли и погасила настольную лампу. Постояла немного в дверях пустой комнаты, оглядела ее и выключила верхний свет.

Гомер придерживал Кенди за бедра, когда она осторожно спускалась с крыши. На крыше опасно целоваться, но на земле опаснее. Они стояли обнявшись, его подбородок касался ее лба (она качала головой – нет, нет, ну ладно, только совсем недолго), и тут в комнате Уолли погас свет. Они шли в дом сидра, прильнув друг к другу, высокая трава шелестя задевала им ноги.

Осторожно, чтобы не хлопнула, закрыли за собой дверь, хотя кто бы их здесь услышал. Предпочли темноту и не увидели листка с правилами, висевшего рядом с выключателем.

Дорогу в комнату освещали только зарницы. Два ряда коек стояли, обнажив железные пружины, в изножье каждой по‑солдатски скатаны матрасы. Они развернули один.

Кровать помнила многих работников, хранила в своих сочленениях их сны. Слабый стон Кенди заглушили скрипы ржавых пружин; в этом воздухе, наполненном запахами брожения, стон ее был так же легок, как невесомое прикосновение рук, легших на плечи Гомера, но он тут же ощутил их силу; Кенди крепко прижала его к себе, и вырвавшийся в этот раз стон заглушил остальные звуки.