Беатриса? Бернис? Бианка? Бланш? Бриджит?

* * *

У д‑ра Кедра были заботы иного свойства. Умершая пациентка пришла в Сент‑Облако, не имея при себе никаких документов, удостоверяющих личность; принесла с собой только обжигающую инфекцию, перед которой медицина спасовала, мертвый, застрявший в ней плод (и несколько предметов, которыми она или кто‑то другой пытался его извлечь), перфорированную матку, немыслимую температуру и острый перитонит. Слишком поздно добралась она до д‑ра Кедра, не мог он ее спасти и очень от этого страдал.

– Она пришла сюда своими ногами, – сказал он сестре Каролине, – а я ведь все‑таки еще врач.

– Вот и будьте им. Не распускайте нюни.

– Я уже очень стар. Врач помоложе, попроворнее, возможно, и спас бы ее.

– Если вы действительно так думаете, тогда вы и правда очень стары, – отрезала сестра Каролина. – Вы неадекватно воспринимаете происходящее.

– Неадекватно, – сказал д‑р Кедр и удалился в провизорскую.

Он всегда страдал, если не удавалось спасти пациентку; но ведь эта пациентка явилась в приют в безнадежном состоянии. Сестра Каролина ни на миг в том не сомневалась,

– Раз он винит себя в ее смерти, – сказала она сестре Анджеле, – надо срочно искать ему замену. Значит, он и правда очень стар.

– Не то что он уже ничего не может. Как профессионал, он по‑прежнему может все. Плохо то, что он начал в себе сомневаться, – согласилась сестра Анджела.

Сестра Эдна воздержалась от замечании. Она подошла к двери провизорской и, стоя там, тихонько повторяла:

– Нет, ты не стар. Ты все‑все можешь. Ты совсем‑совсем не стар.

Но Уилбур Кедр не слышал ее; отдавшись во власть эфира, он был сейчас далеко, в Бирме; видел ее так явственно, как временами Уолли. Одного он не представлял себе, несмотря на эфир, какой там палящий зной. Тень под священными деревьями обманчива, даже она не дает прохлады в те часы дня, которые бирманцы называют «часами покоя ног». Кедр видел миссионера д‑ра Бука, как он ходит от хижины к хижине, спасает от кровавого поноса детей.

Уолли мог бы снабдить эфирные грезы Кедра впечатляющими подробностями: по горе, усеянной бамбуковыми листьями, очень трудно лезть вверх, такие они скользкие. А циновки, на которых бирманцы спят, никогда не просыхают от пота. В Бирме, запечатлелось в памяти Уолли, местные власти либо отравлены ненавистью к англичанам, либо одержимы страстью подражать им. Как‑то его несли через длинную, широкую площадку, заросшую сорняками и загаженную свиньями; при англичанах это был теннисный корт. Теперь из теннисной сетки местный голова спроворил гамак, а самый корт превратили в загон для свиней по причине высокой ограды, когда‑то мешавшей мячам улетать в джунгли, а сейчас лишавшей леопарда знатного обеда. На той остановке мочу Уолли спускал сам голова – добродушный круглолицый человек с терпеливыми уверенными пальцами; он действовал с помощью длинной серебряной соломинки для коктейлей – тоже наследство англичан. Голова плохо понимал по‑английски, но Уолли все‑таки втолковал ему, для чего служат эти тонкие серебряные трубочки.

– Инглись осень глупи, – сказал бирманский джентльмен.

– Да, наверное, – согласился Уолли. Он не очень кривил душой, среди немногих знакомых ему англичан два‑три казались ему слегка с приветом. Впрочем, кто стал бы возражать собеседнику, который опорожняет тебе мочевой пузырь.

Серебряная соломинка – не лучший заменитель катетеру, которому положено хоть немного гнуться; конец ее украшал геральдический герб, увенчанный строгим ликом королевы Виктории (на сей раз серебряная королева взирала на такое применение изящной вещицы, которое живую повергло бы в шок).