Я сжато пересказывал всё, что узнал из полученного недавно «письма», Шурик, продолжая что-то писать в тетрадке, внимательно слушал и время от времени задавал уточняющие вопросы…

Нет, он всё-таки гений. Будучи школьником, освоить квантовую механику, статфизику и теорию поля дано не каждому. А уж понять принципы общей теории относительности и «родить» на её основе идею, воплотившуюся в будущем в открытие мирового уровня — на это вообще способны считанные единицы. Ньютон, Максвелл, Эйнштейн, Бор, Дирак… и Шура Синицын, ещё и ведать не ведающий, что когда-нибудь встанет в один ряд с великими…

— Слушай! А ты это всё сам придумал? — в голосе Шурика чувствовалось искреннее восхищение, сдобренное некоторой толикой зависти. Мне даже неудобно стало. Ведь плагиат же чистой воды, причём, «украденный» у самого спрашивающего.

— Не всё. Основу один мой приятель придумывал.

— А он кто? Где он сейчас? Можно с ним как-нибудь пообщаться? — не успокаивался будущий доктор наук.

Я мысленно чертыхнулся. Врать не хотелось, а говорить правду — тем более.

— Нет, пообщаться с ним не получится.

— Почему?

Шура сейчас выглядел как ребёнок, у которого отняли конфетку.

Я вздохнул и покачал головой.

— Потому что его нет в нашем мире.

И ведь не соврал ни разу. Того Шурика в этом потоке времени действительно нет.

Синицын секунд пять или шесть с недоумением смотрел на меня, затем вдруг нахмурился и бросил в сердцах:

— Да ну тебя! С тобой по нормальному, а ты… Эх!

Махнув рукой, он снова склонился к тетради.

На этом наш разговор завершился…

Вечером того же дня случилось то, чего ожидали многие. Ждали, ждали и, наконец, дождались. Ведь это же форменное безобразие, почти беспредел — месяц с начала учёбы прошёл, а комсомольского собрания курса до сих пор не было…

«Мероприятие» назначили на 17:05 в 301-й аудитории Лабораторного корпуса (она же «Малая химическая»). С местом и временем организаторы не ошиблись. Подгадали тютелька в тютельку. Последняя пара, перед ней физкультура, аудитория небольшая, завтра День Конституции и, соответственно, выходной. Душно, тесно, студенты-москвичи рвутся домой, иногородние — в столовую (пока там народу немного) и на воздух, засиживаться допоздна никому неохота, и, значит, «правильные» решения поддержат без лишних дискуссий.

На повестке дня — всего два вопроса. Выборы курсового бюро и — «куда девать деньги, заработанные на стройке и на картошке?»

С первым вопросом разобрались молниеносно. Представитель бюро факультета предложил три кандидатуры и секретарём курса — Диму Южного из первой группы. Их и проголосовали по-быстрому. Некоторые, похоже, даже не поняли, за кого поднимали руки — главное, чтобы эта бодяга поскорее закончилась.

А вот второй вопрос вызвал вполне предсказуемый интерес, и времени на его решение потребовалось гораздо больше. Деньги — они и при социализме деньги, и отдавать их какому-то дяде желания мало. Пусть даже этих денег — раз, два и обчёлся, они — свои, кровные, за которые горбатились две недели в поте лица и не покладая рук.

— Но ведь мы же и так потратим их на себя, — с пафосом в голосе убеждал «факультетский» товарищ. — На ремонт клуба…

— Клуб мы и сами отремонтируем! — орали с мест.

— …новую технику для дискотеки… — продолжал «пришлый».