Вот тогда-то она и решила пойти на сцену – выступать в клубах с разговорными номерами, вкладывая в них и свою страсть, и энергию, и ненависть к себе. Комики зарабатывают – по крайней мере, у Джуно сложилось такое мнение – на своей нелепости, а ей постоянно твердили, что она уморительна. Она сопоставила эти два обстоятельства и таким образом вычислила точку приложения своих сил. Но ее сценический дебют оказался более трудным, чем она предполагала. Пожалуй, за всю свою жизнь наиболее остро она почувствовала себя отвергнутой тогда, когда, в самый первый раз, публика категорически отказалась смеяться над ее шутками. Ее друзья охотно покатывались от хохота над каждым ее анекдотом, но публике, которая заплатила деньги, желая, чтобы ее развлекали, Джуно совсем не казалась такой уж забавной. В ней ощущались боль и обида, в ее словах звучало слишком много горечи. И только после множества неудач, напряжения сил и нервов, слез отчаяния и трудной, целеустремленной работы она усвоила этот непринужденный, легкий и самоироничный тон, который отличал ее сейчас. Но, как и прежде, Джуно продолжала страдать приступами безнадежной влюбленности, хотя и более краткими, чем раньше.

Вместе с Лидией они поселились в Камдене. Ее прекрасная, неотразимая, легкомысленная подруга меняла одного роскошного мужика за другим – блестящие, умные супермены, с которыми Джуно сталкивалась, когда утром они, бывало, выходили из душа, прикрываясь лишь махровым полотенцем и застенчивой улыбкой. Жизнь в одной квартире с Лидией была нелегким испытанием: болтовня всю ночь до утра, бурные вечеринки, последующий отходняк, воскресный сон до обеда. Джуно никогда не имела подобного опыта – опыта всепроникающей, как инфекционная болезнь, дружбы, которая засосала ее всю целиком, без остатка, которая была и обременительна, и упоительна одновременно.

А мириады поклонников Лидии неизменно становились друзьями Джуно. Когда, явившись с букетом цветов и двумя билетами в оперу, они обнаруживали, что Лидия до сих пор в душе, или еще не вернулась, или уже ушла с другим, – тогда Джуно проявляла всю свою изобретательность, сочиняя с ходу разные истории. Лидия обходилась с мужчинами жестко и безжалостно, но всегда рядом оказывалась Джуно – она готовила для несчастных бутерброды, наливала выпить, подавала сигареты, рассказывала смешные истории и, утешая их, тешила себя иллюзией, что они пришли именно к ней, а не к забывчивой и незабвенной Лидии.

Затем в жизни Джуно появился Джон, и все переменилось. Он положил на нее глаз во время ее выступления в камденском пабе. Это было одно из первых по-настоящему удавшихся ей выступлений. Он заорал: «Покажи свои титьки!» (не очень-то оригинальное начало – такие выкрики в ее адрес раздавались очень часто). Она, с микрофоном в руке, взглянула на него. Огромного роста, сексапильный, голубоглазый, с густыми бровями – классический объект ее безнадежных влюбленностей. Он имел только один недостаток – чрезмерное пристрастие к гелю для создания эффекта мокрых волос. Джуно ухватилась за эту зацепку:

– А что у тебя с волосами, парнишка, – ты приходишь сюда поплавать?

После выступления он подошел к ней в баре и заговорил. Он ее заговорил в буквальном смысле слова: сексуальные шуточки, улыбка, выразительные жесты, самоуверенность, ярко-голубые глаза, раздевающий взгляд, – а в те дни она выступала в выцветшей черной футболке, леггинсах и пыльных лодочках. Она влюбилась в него не тогда, когда он сказал: «Ты ужасно забавная», и не тогда, когда он сказал: «Я влюбился в тебя в ту минуту, когда ты мне ответила на выкрик».