Эдвина озадаченно нахмурилась. Он что, всерьез? Полноте, это наверняка новая шутка! И в то же время... нет, не может быть! Она совсем запуталась, она не верила своим глазам.

И все же это выглядело так, будто он тоже решил поведать ее цветам свои печали.

Стараясь повторять ее нехитрый мотив, он пел в темном саду, и его сильный, уверенный голос превращал простые звуки в настоящую мелодию. Он провел рукой по прохладным веткам, повторяя ее жест, а потом повернулся и запел для нее.

Для нее!

— Надеюсь, завтра станет легче, и я хоть чего-то добьюсь...

Ей пришлось напрягать слух, чтобы разобрать слова.

Эдвина растерялась: неужели он воспринял ее детскую выходку всерьез?

Мик замер, не спуская с нее глаз. Кажется, он хотел что-то сказать.

Но она, собрав последние силы, резко повернулась и скрылась за дверью.

Она не желала выслушивать его извинения и объяснения, если даже он не собирался смеяться над ней. Если же собирался, тем более не желала об этом знать.

Мик следил, как пугливо метнулась в дом эта сильная и такая ранимая женщина.

Провалиться ему на месте! Ну и странная девчонка эта Вин!

Надо же, готова распевать для луны и звезд, даже для кустов в своем саду. А для него петь не пожелала, хотя он не прочь был послушать. Должно быть, это самая что ни на есть жуткая тоска — не иметь в целом мире ни единой близкой души и плакаться каким-то кустам да деревьям! Не всякой барышне такое под силу! Для этого надо быть отважной, как... как Винни Боллаш! Она молодец, эта леди!

В то же время он никогда не встречал женщину с таким чутким сердцем...

— Скажите, когда перестанете слышать звук! — Она хотела приложить ксилофон к его виску, но мистер Тремор испуганно отшатнулся:

— Че это вы делаете?

— Проверяю ваш слух. Кстати, мы могли бы убить двух зайцев сразу и попутно заняться грамматикой. Вам пора отвыкать от фонемы «че»...

— От чего отвыкать?

— Не важно. Надо говорить не «че», а «что».

Однако Тремор слушал рассеянно: просто сидел и смотрел на Эдвину, пока та говорила, постукивая ксилофоном по ладони.

— Он зазвенит, а вы скажете, когда перестанете слышать звон...

Однако Мик уклонился, не позволяя прикоснуться странной железякой к своей голове:

— Это еще зачем?

— Он издает звуки определенной частоты. Я должна проверить, насколько хорошо вы их слышите. Все дальнейшие упражнения рассчитаны именно на это.

— А че, со мной и это могет быть? — буркнул он, сердито кривясь и теребя усы. — Я могу вас услышать неверно?

— Да нет же! — рассмеялась Эдвина. — Вы можете просто не дослышать, и это придется учесть.

Судя по его виду, он воспринял ее объяснения как намек на его очередную ошибку. Стоило Эдвине снова поднять ксилофон, как Мик решительно перехватил ее руку, сказав:

— Давайте-ка займемся чем-то другим! Давайте поговорим. Вы же сами сказали, что это наш главный урок! — И он начал, не дожидаясь ее согласия: — Мильтон говорил, что вы из благородных. Вы... вы баронесса или еще кто?

— Нет. — Эдвину рассердила столь бесцеремонная попытка совать нос в чужие дела. — У меня нет титула. — Впрочем, почему бы и не поболтать? Это немного отвлечет его, и занятия пойдут легче. — По праву рождения я, пожалуй, могу считаться леди Эдвиной Боллаш, дочерью шестого маркиза Сэссингли.

Он вздрогнул, но на этот раз позволил приставить ксилофон к задней височной кости.

— Не забудьте, скажите, когда перестанете слышать звук.

Прошло довольно много времени, пока он кивнул.