|
Я сипел, как пес в наморднике, но, поглотав пыль в течение часа с небольшим, почти пришел в себя и вновь овладел своим колокольным язычком и, плечом к плечу с товарищами по окопу, не захотел отрываться от хоровой массы, что во всю силу легких разделывалась с маршем Чудовища; и так я упражнялся, пока из горла у меня не вырвалось некое полублеяние, которое, честно говоря, правильнее было бы назвать икотой, да такой, что ежели не открыть зонтик (оставленный дома), то будешь плавать на байдарке в каждом плевке, на манер яхтсмена Вито Дюма, Одинокого Мореплавателя. Наконец мы тронулись с места – вот тогда-то и повеяло свежим ветерком, словно мы окунулись с головой в суповую кастрюлю; и пошло-поехало: кто приступил к сэндвичу с копченой колбасой, кто к бутерброду с салями, кто к пирожку с тунцом, кто к полбутылке «Васколе», а кто и к холодному шницелю, хотя, скорее, это произошло уже во время другой поездки, в Энсенаду, но, поскольку я в ней не участвовал, лучше мне об этом промолчать. Я не уставал размышлять о том, что весь этот здоровый и современный молодняк – мои единомышленники, ведь даже самый безвольный и апатичный из нас, хочешь не хочешь, а слушает радиопередачи. Все мы были аргентинцы, все юны, все южане, и спешили мы навстречу своим братьям-близнецам, которые в идентичных грузовиках выезжали из Фьорито и из Вилья-Доминико, из Сьюдаделы, из Вилья-Луро, из Ла-Патерналя, хотя по Вилья-Креспо рыщет еврей, а я считаю, что лучше уж признать, что он прописался на севере Толосы.
Какие проявления энтузиазма наших приверженцев ты прозевала, Нелли! В каждом оголодавшем очаге цивилизации на нас накидывалась настоящая людская лавина, обезумевшая от чистого идеализма, но вожак нашей стаи Гарфункель умел по достоинству отражать набеги этого безродного отребья; сама пораскинь мозгами, ведь среди такого сборища патентованной голытьбы прекрасно мог укрываться в засаде какой-нибудь отъявленный изменник, из тех, что раньше, чем ты объедешь мир за восемьдесят дней, убедят тебя в том, что ты – простофиля, а Чудовище – орудие Телефонной Компании. Не говоря уже о том, что не один наложивший в штаны трус пытался воспользоваться этими беспорядочными набегами, чтобы выбыть из строя конфуцианцев и как бы между прочим репатриироваться в родной дом; но – увы! – тебе придется с горечью признать, что из двух шалопаев один рождается на свет босиком, а другой сразу в шикарных роликовых коньках, потому что едва мне начинало казаться: вот-вот я отцеплюсь от машины, – как тут и настигал меня пинок сеньора Гарфункеля, возвращая меня в лоно храбрецов. На первых порах местные встречали нас с поистине заразительным энтузиазмом, но сеньор Гарфункель, который не из тех, что носят пушку просто для красоты, запретил водителю притормаживать, не ровен час – какой-нибудь живчик решит поупражняться в стремительном побеге. Все обернулось по-другому в Кильмесе, где ребята получили разрешение размять затекшие мозоли; но кто отделится от группы в такой дали от долгожданного вознаграждения? До этого великого момента, сказал бы сам Цоппи или мать его, все шло как по писаному, но нервы у ребят не выдержали, когда пахан, как в обиходе зовут Гарфункеля, укоротил нас, приказав запечатлеть на каждой стене имя Чудовища, чтобы затем нагнать транспортное средство со скоростью средства слабительного, не приведи Господь – какой-нибудь чудак вскипятится и потопает за нами с кулаками. Когда пробил час испытания, я зажал в руке револьвер и спустился с грузовика, готовый на все. Даже на то, Нелли, чтобы продать его за три куска. Но ни один потенциальный клиент не высунул носа, и я отвел душу, как попало царапая буквы на заборе, да так увлекся, что, потрать я на это еще одну лишнюю минуту, грузовик бы удрал от меня – и поглотил бы его горизонт – по пути к гражданским добродетелям, к скоплениям народа, к братанию, к празднику Чудовища. Да, только для людских скоплений и годился грузовик, когда я вернулся туда весь расплавленный, как сыр в футболке, и с высунутым языком. |
