— По случаю твоего дня рождения, Алешенька, — она поцеловала его в щеку. — Было ли вам весело в уютной служебной компании? Как танцуют молодые сотрудницы?

За едой они привычно шутили, обменивались ничего не значащими фразами, но Алексей Иванович чувствовал, что Лида поглядывает на него с тревогой. Наверное, видела по лицу, что случилась беда. А у Рукавишникова никак не поворачивался язык рассказать о вчерашнем происшествии. Поймет ли она? Поверит ли? Он знал, что Анюта, его бывшая жена, никогда бы ему не поверила! В лучшем случае, сделала вид, что поверила, и носила бы камень на сердце всю жизнь.

— Я много слышала хороших слов о твоем рассказе, — сказала вдруг Лида. — Правда. У наших матрон, — так она величала своих очень пожилых сослуживиц, — даже спор разгорелся: было ли это в жизни или ты все придумал. «Не будете ли вы так любезны, Лидия Михайловна, узнать об этом у вашего знакомого?» — передразнила она какую-то из «матрон». — Так что имею к вам поручение.

— А как ты? Тебе понравилось?

— Мне нравится все, что ты пишешь, — улыбнулась Лида.

— А если серьезно?

— Если очень серьезно... — она задумалась. Лицо у нее стало какое-то отрешенное, далекое... — Я прочитала, и мне стало не по себе. Страшно. Люди пережили этот ужас — войну, блокаду, смерть близких, — зачем же заставлять их переживать все это снова? Зачем их мучить? Ведь каждый начнет вспоминать. У людей изболелось сердце, Алешенька. А ты их снова войной! И ведь талантливо, — она улыбнулась. — Будут сердечные капли глотать, — увидев, что Алексей Иванович помрачнел, она подсела к нему, потерлась головой о его плечо. — Не сердись. Я ведь глупая баба и сужу по-бабьи. А молодежь, ничего этого не пережившая, просто не поймет этих ужасов.

— Нет, вот уж тут я с тобой никогда не соглашусь, — встрепенулся Рукавишников. — Так говорить — значит, всю литературу на свалку. Тогда молодежь и Толстого не поймет, и Гюго, и Шекспира. Она же не переживала тех событий...

— Ш-ш, — Лида приложила ему ладонь к губам. — Развоевался Аника-воин. Спать пора. Знаешь сколько времени? А ты еще должен мне доложить, почему у тебя глаза грустные...

После того как Алексей Иванович рассказал обо всем, что произошло прошлой ночью, они долго лежали молча. Рукавишникову вдруг почудилось, что Лида не верит ему.

— Вот так и шеф... — с горечью бросил Алексей Иванович. — Даже представить не может, что у людей бывают чистые побуждения! А милиционер? Ты бы видела его ухмылку...

— О чем ты говоришь, Алеша! — тихо сказала Лида. — Ты испугался за себя? Сделал доброе дело и теперь возмущаешься, что на тебя посмотрели косо, вместо того чтобы поблагодарить за христианский поступок. А про девочку ты подумал? Про ее родителей? Ой, как страшно, Алеша, ой, как страшно! — в голосе у нее было столько горечи и сожаления, что у Рукавишникова заныло сердце. — Ты говоришь, совсем молоденькая? Наверно, попала в лапы к какому-то подлецу. Мы все в этом возрасте доверчивые... Эх, Алеша, Алеша, — она притянула Рукавишникова к себе, обняла крепко, и он почувствовал на ее щеках слезы. — Всю жизнь ты прожил «половинкиным» сыном — сделаешь что-нибудь и тут же оглядываешься: правильно ли тебя поняли. А ты без оглядки, Алешенька, без оглядки, милый. Тебя женщины больше любить будут...

Лида говорила с ним ласково, мягко, как с маленьким, и вот удивительное дело — он даже не обижался на ее слова, от которых в другое время вспылил бы, наговорил ей массу колкостей.