— Она так мало говорила... — нерешительно произнес Рукавишников, стараясь припомнить каждое слово Ларисы, и все события того вечера ясно всплыли в памяти. — Когда я пытался расспросить ее на улице, девушка сказала: «Ну что привязался, дяденька?» Я удивился: уже не девочка, а назвала «дяденькой». А выговор у нее был правильный. Я думал, она ленинградка.

— Когда девушка пошла в ванну, вам не пришлось объяснять ей, как включать воду?

— Нет.

— Во время предварительного дознания вы заявили, что видели у нее на теле кровоподтеки. И платье на девушке было разорвано...

Рукавишников почувствовал, как у него к лицу приливает кровь.

— Да. Когда она сняла пальто, я увидел, что платье разорвано. И потом в ванной. Я относил ей полотенце...

— У меня, Алексей Иванович, нет оснований сомневаться в вашей искренности, — сказал следователь. — Вы не дослушали мой вопрос. Я хотел лишь уточнить одну деталь — вы увидели разорванное платье, а рубашка, комбинация была на девушке?

— Нет... Я бы, наверное, увидел...

— Для нас сейчас важна каждая мелочь. Платье на девушке было финское. Такие продавали в Ленинграде и отправили еще в несколько областных городов. Мне обещали сообщить в какие. Будем и там искать...

В ушах Рукавишникова рефреном звучала одна фраза: «...нет оснований сомневаться в вашей искренности». Значит, ему верят, значит, никто не будет изображать из него насильника.

— Экспертиза определила, что Лариса потеряла сознание от спазма сосудов и захлебнулась, — продолжал следователь. — Наверное, после сильного переохлаждения пустила очень горячую воду...

— Так получилось все трагично, — прошептал Алексей Иванович, прервав следователя на полуслове. — Я должен был догадаться.

— Разве все предусмотришь? Я утром разговаривал со следователем из милиции, который проводил дознание. Он, знаете ли, чувствует себя неловко. Подумал на вас бог знает что такое.

— Решил, что я убийца?

— Да нет, что вы. Если бы он так решил, то увез бы вас в КПЗ...

Рукавишников поежился.

— Просто не поверил, что вы хотели помочь.

— А потом поверил?

— Алексей Иванович, у нас, к сожалению, не хватает времени на расследование моральной стороны дела. Мы нравственностью начинаем заниматься только тогда, когда нарушен закон. Подозрения в убийстве были неосновательны. Ну а все остальное... — он отвел взгляд и легонько покусал тонкую бескровную губу. Потом вздохнул и, словно отметая первую часть разговора, улыбнулся:

— В редакции, наверное, проявили беспокойство?

— Беспокойство! — сердито бросил Алексей Иванович и, спохватившись, продолжил с напускным безразличием:

— Да ничего... Все должно встать на свои места...

Миронов посмотрел на него с интересом. И, как показалось Алексею Ивановичу, с некоторым сомнением.

Когда они прощались, следователь протянул Рукавишникову руку:

— Нам еще придется встретиться. Я позвоню.

Рукавишников шел из прокуратуры печальный и опустошенный. Два дня он находился в напряжении, раздираемый тревогами и сомнениями, беспокоясь за то, как будут развиваться события дальше, оскорбленный недоверием одних и предательством других. Все это как-то заслоняло трагедию самой девушки, уводило ее на второй план. И даже вчерашние слова Лиды хоть и глубоко засели в сознании Рукавишникова, но еще не были по-настоящему пережиты.