Я вернулась к себе за учительский стол. В тишине я смогла успокоиться и стала делать вид, что проверяю тетради.

Потом прозвенел звонок, и я попросила Розу собрать работы. Взяв с парты листы Тео и Матиса, она остановилась. И тоненько хихикнула — удивленно, а может, заговорщицки, трудно сказать.

Я смотрела, как ученики выходят из класса, Тео шагал чуть бодрее, но что-то было не так, я точно знала — и не понимала что именно.

Когда класс опустел, я пролистала стопку и наконец нашла его работу. На полях он просто написал свое имя. Он не стал переписывать вопросы и не попытался ответить.

Вместо этого Тео попробовал воспроизвести одну из схем, которые я раздавала несколько дней назад в классе, — строение системы пищеварения. Упрощенно, но точно он изобразил контур человеческого тела от головы до пояса. Внутри этого силуэта простым карандашом изобразил рот, пищевод, желудок и кишечник, свернувшийся клубком, как змея. В углу желудка он что-то нарисовал, я сначала подумала, что какой-то овощ или цветок, рисунок был нечеткий, мне пришлось несколько раз подносить его к лицу и отодвигать, чтобы понять, что там нарисован череп.

СЕСИЛЬ

Вчера Матис пришел из коллежа пьяный.

Я заметила такой блеск в его глазах и легкую разлаженность движений, сказала подойти поближе и дохнуть: хотела проверить запах.

Никаких сомнений.

Он пил не сидр, не пиво, нет. Это был крепкий алкогольный напиток.

«Я — дочь алкоголика» — с такого вступления начала я назавтра встречу с доктором Фельсенбергом. Не успев даже присесть. Чтоб все было ясно. У меня отец начинал пить, как только приходил с работы, и пил каждый день до поздней ночи. До отупения повторял одни и те же фразы, обращаясь к бутылке дешевого вина, желательно красного. Сидел и бурчал, костил весь свет: автомобилистов, телеведущих, певцов, соседей, депутатов, аптекарей, продавцов в супермаркете, чиновников, гардеробщиков, политиков — всех и не упомнишь. На нас, детей, или на мать он никогда не кричал. Таким я и помню его все детство и юность: сидит перед телевизором, изредка только глядя на экран, бубнит свой вечный монолог, мы уже и не прислушивались. Воспринимали его, можно сказать, как часть обстановки. Мне кажется, я всегда испытывала к отцу какую-то снисходительную симпатию, но стыдилась. Никогда не приводила одноклассников домой. Он был человек выпотрошенный, топивший в алкоголе неуместную для нашей жизни ранимость. Мать на моей памяти никогда не жаловалась. Она все тащила на себе, не только хозяйство, но и всякие административные, медицинские формальности, нашу учебу, налоги. Про нее говорили: вот святая. Я не понимала почему: она же вообще в Бога не верила. И все равно терпела и тянула человека, который давно уже предпочитал всем формам утешения выпивку. Когда он остался без работы, я думала, сразу пойдет ко дну. Но распорядок жизни остался неизменным, с той только разницей, что пить он теперь начинал раньше. И как-то держался на плаву, главное ведь не рыпаться, не гнать волну, чтоб не захлестнуло. Он двигался ровно столько, сколько нужно было для выживания. Садился на одно и то же место, держал один и тот же ритм (три — пять стаканов в час) и, уходя наверх спать, проверял, все ли лампы погашены. Он потихоньку себя гробил. Мать никогда не делала ему ни малейшего замечания, ни упрека. Старший брат уже несколько лет работал ночами сторожем на складе электротехники. С тех пор как его бросила девушка, дни он проводил запершись у себя в комнате и слушая диски. Я смотрела на его землистый цвет лица и думала, сколько вообще можно протянуть, не выходя на свет божий.

Однажды в вечерних новостях по телевизору показывали репортаж о разливе нефти на побережье в результате крушения танкера. Мы сидели за столом. Я смотрела на птиц, увязших в мазуте, и вдруг подумала: это же мы, эти кадры описывали нас точнее, чем любые семейные фотографии.