А потом отец улыбается, но как-то криво, горько. Раньше он притягивал Тео к себе, обнимал, теперь не осмеливается. Он понимает, что от него плохо пахнет.

Потом снова ложится или садится к компьютеру и нечеловеческим усилием выдавливает из себя несколько вопросов. Тео мог бы описать в малейших деталях это медленное усилие мыслительного механизма с его винтиками и шестеренками, он прямо слышит их невыносимое ржавое клацанье. Сколько времени нужно отцу, чтобы придумать вопросы, а потом их выговорить? Сбиваясь с завода, он спрашивает новости о школе, о команде гандбола (Тео уже почти год как оттуда ушел), но не способен сконцентрироваться на ответах. Тео в конце концов раздражается, потому что отец дважды спрашивает одно и то же или явно не слушает ответ. Иногда он пытается его подловить или уличить в отсутствии внимания, просит повторить, что он только что сказал, и отец, начав с нескольких слов, которые его мозг поверхностно зарегистрировал, путается и вязнет в тщетной попытке реконструкции. И тогда Тео волей-неволей улыбается и говорит: «Ничего, не страшно, я тебе в другой раз это расскажу».

Потом он будет разбирать холодильник, сортировать остатки еды. Выкинет то, что протухло или заплесневело, проверит срок годности. Перестелит отцу кровать, откроет окна, чтобы проветрить. Если накопилось грязное белье, запустит стиральную машину. Включит посудомойку. Или сначала зальет тарелки водой, потому что иногда объедки так присохнут, что сразу не отходят.

Потом спустится с отцовской картой и пойдет к банкомату. Попробует для начала снять пятьдесят евро. Если автомат их не выдаст, снова вставит карту и попросит двадцать. Варианта в десять евро в меню нет.

Потом отправится в самый дешевый магазин и что-нибудь купит.

Вернувшись домой, он попробует уговорить отца встать, помыться, одеться. Поднимет электрические жалюзи и пойдет к нему спальню, чтобы поговорить. Попытается вывести на улицу, чтобы тот хоть немного размялся. Несколько раз будет звать его выйти в гостиную, чтобы вместе посмотреть по телевизору фильм или какую-нибудь передачу.

Или ничего этого не сделает.

Может, сегодня ему не хватит сил.

Может, он пустит все на самотек, и будь что будет, и не надо ничего исправлять и налаживать. Может, он просто сядет в темноте и будет болтать ногами на стуле, потому что не знает, что сказать, что сделать, потому что понимает, что ему со всем этим не справиться, у него не хватит сил.

Сколько времени отец не работает, Тео уже не помнит. Два года. Или три. Он знает, что когда-то дал ему слово никому не говорить. Потому что, если мать узнает, что отец сидит без работы, она подаст в суд и лишит права брать сына. Так отец сказал.

Он пообещал ему молчать и поэтому ничего не сказал бабушке, отцовской матери, которая иногда звонит.

Раньше отец очень много работал. Возвращался из офиса поздно, проводил за компьютером все вечера, ночами не спал. А потом его взяли и сократили. Тео навсегда запомнил это слово: «сократили». Он сразу представил себе, как отец, такой маленький, лежит на земле, а рядом — начальник болыпой-болыпой и попирает его сапожищем. На самом деле это означало, что отец теперь не ходит в офис и не имеет доступа к своим папкам и компьютеру. Может, он что-то напутал? Серьезно провинился? Тео был слишком маленький, и отец не стал объяснять ему, что произошло, но ощущение унижения, раздавленности отца осталось.

Несколько месяцев тот искал работу. Он пошел на курсы, чтобы расширить профессиональную квалификацию, снова занялся английским. Он ходил на встречи, у него были собеседования.

А потом мало-помалу контакты отца с внешним миром стали реже.