Наконец путники расположились у костра. Огонь трещал, согревая их. Жуя вяленое мясо и хлеб с сыром, Тор мурлыкал себе под нос старинную песню, которую часто пела его мать. От этих звуков становилось уютно, меньше тревожили несмолкающие зовы Леса… равно как и странное молчание Кайруса. Голос у Тора был довольно приятным. Продолжая напевать, юноша готовил себе ложе… а когда обернулся, чтобы пожелать Кайрусу доброй ночи, с удивлением увидел, как по щекам офицера текут слезы. Тор смолк.

— Это была любимая песня моей жены, — пояснил Кайрус.

— Прости, я…

— Не надо. Не извиняйся. Это было так здорово — снова ее услышать. Наверно, в первые годы я просто выталкивал этот напев из памяти, выталкивал… пока не забыл совсем.

— Ты до сих пор тоскуешь по ней, Кайрус?

— Очень сильно. Каждый день.

— И у тебя больше никого не было?

Услышав собственный вопрос, Тор был готов вырвать себе язык. Это же все равно, что резать по живому…

— У меня было много женщин — как и у тебя Они мне нравятся — как и тебе. Но все они для меня как гостьи. Нет я больше ни с кем и никогда не хочу делить свою жизнь. Познав истинную любовь, не станешь тратить время, чтобы искать ее снова.

В его голосе не было сожаления — только смирение. Тор покачал головой.

— Наверное, это ужасно… если так любишь…

— Все остальное — это не любовь. А ты любил по-настоящему, Тор?

— Один раз… Но я ее потерял.

— Она умерла? — потрясенно пробормотал Кайрус.

— Нет! Ну… я думаю, она жива. Кстати, вот еще одна причина, почему я уехал из Дворца. Почему-то у меня такое чувство, что я смогу ее найти, если очень постараюсь… — Тор пожал плечами и протянул Кайрусу бурдюк с вином.

— Ну что ж… — офицер отсалютовал своему спутнику, словно держал в руках изысканный кубок, и наконец-то улыбнулся. — За потерянные души и возвращение любви.

Такой момент не стоило упускать.

— Кайрус, можно тебя спросить… — он надеялся, что удачно выбрал время для вопроса. -Что сегодня произошло? Почему ты весь ушел в себя — да так, что не дозовешься?

Прайм-офицер глубоко вздохнул и вытянулся на одеяле, затем повернулся на бок — словно для того, чтобы не видеть неровную стену леса, которая темнела вдали.

— А ты не чувствуешь?

— Чего?

— Наверно, это только у меня,- сонно пробормотал Кайрус. От тепла и усталости его совсем разморило.

— Что ты почувствовал?

Где-то внутри зашевелился ледяной страх, и Тор непроизвольно протянул руки к беззаботно пляшущим язычкам пламени.

— Знаешь, мне вдруг стало очень грустно. Невыносимо грустно. Как будто вся печаль, вся тоска, которую я сдерживал все эти годы, вдруг обрушилась на меня… а потом схлынула.

— Как вода?

— Вот именно. Я очистился. Теперь я не чувствую ничего, кроме страстного желания снова войти в Лес, и это меня пугает. Я догадываюсь, что это может значить… и боюсь этого.

Тор поворочался, устраиваясь поудобнее.

— А вот Клут рад, что вернулся, — сказал он, словно это могло утешить Кайруса.

— Это еще не все, — отозвался прайм-офицер. — У меня такое чувство, что это… судьба.

С тех пор, как прайм-офицера видели во Дворце в последний раз, минуло восемь дней. Херек привык к переменам в настроении своего командира и чувствовал, когда его стоит оставить в покое. Кайрус был сложным человеком; порой мог на несколько дней погрузиться в мысли о прошлом… хотя чаще думал о настоящем. Он всегда предпочитал подумать, прежде чем принимать решения.