Фарамор по-прежнему лежал без движения и призванные им мертвецы казались более живыми, чем он.

«Я пойду с ним до конца, — глядя на Носителя Искры, думал Блэсс, где-то в глубине сознания понимая, что эти мысли вызваны мороком. — Если понадобится, отдам за него жизнь!»

Вскоре показались еще огоньки — приближалась очередная группа тварей. Блэсс подбросил в костер веток. Он понимал, что нужно обязательно поспать, но сон не шел. Со стороны пруда колдун услышал приглушенные расстоянием хрипы и, повернув голову, увидел множество черных силуэтов, почти сливающихся с окружающей тьмой, глаза ворхов горели холодным серебристым светом.

Блэссу начало казаться, что весь мир состоит из этого поля, которое ночь накрыла темным плащом, как траурным саваном. И за пределами поля нет ничего. Пустота, абсолютная и всепоглощающая, и она неумолимо пожирает этот островок земли, по которому бродят чудовища, растворяет его в себе и превращает в ничто. Чернокнижник почувствовал, как внутри зарождается холод, будто воображаемая пустота коснулась сердца. Тоска перекрыла благоговение перед Фарамором. К горлу подкатил комок, а на глаза навернулись слезы. Впервые после гибели своей семьи Блэсс испытывал такую тоску. Накатили воспоминания. Взгляд колдуна был устремлен сквозь языки пламени на Фарамора, но глаза Блэсса сейчас видели хижину в горах, жену, сына. Времена, когда все было хорошо, и в душе еще не поселилась ненависть к людям. Он не замечал, как вокруг лагеря собирается все больше и больше тварей. Веки Блэсса начали медленно опускаться, пока полностью не сомкнулись, отгородив холодный мрачный мир от мира сновидений, в которых жена и сын, с улыбками на лицах встречали его на крыльце хижины.

Фарамор не спал, конечно, нет, ведь сон — это для букашек, не для него. Он ощущал присутствие сидящего возле костра Блэсса, темную сущность Хета и тварей, которые собирались вокруг лагеря, мертвецов, ворхов и чернокнижников, которые слыша зов, шли сейчас по Исходным землям к нему, Фарамору. В сознании проносились несвязные мысли: «Темная Искра — моя раба… Они боятся, они все боятся, но не я… Мясо букашек лучше крольчатины, намного, намного лучше… Нэб — ничтожество… Блэсс спит, колдун спит и видит во сне свою семью… Тварей много, очень много, хорошо, что их много… Мясо букашек вкусное… Я не боюсь Великой Пустоты, а они все боятся. Пустота — ничто! Ничто — Великая Пустота… Темная Искра — моя раба, а мясо букашек лучше крольчатины… Почему огонь горит? Потому что угли красные… Я знаю все!.. Их много, несколько сотен, но они далеко, будут идти не меньше недели. Пускай идут…»

Блэсс проснулся, медленно разомкнул веки и часто заморгал. Костер почти догорел — угли едва мерцали в предрассветных сумерках. Колдуна передернуло от холода. Он медленно поднялся, размял затекшие ноги и подбросил в костер веток. Скоро огонь занялся.

Чернокнижник осмотрелся и отметил, что тварей стало значительно больше. Ворхи бесшумными тенями бродили за рядами мертвецов, а вдалеке блестели глаза очередной группы приближающихся тварей. «Как же быстро они все явились, — удивился Блэсс. — Словно все время держались неподалеку, ожидая зова».

Темноту на востоке слегка разбавила бледная полоса рассвета. Фарамор по-прежнему лежал, будто мертвый и Блэсс подумал, что сегодня в путь они двинутся поздно, если вообще двинутся. Колдун испытал досаду, ему не хотелось долго оставаться на этом ветреном месте, где даже дров для костра почти не было.