Эмма выглянула в окно и посмотрела на задыхающееся под тяжестью облаков небо.
М-о-л-ч-а-н-и-е. Восемь букв по горизонтали, то есть мне нечего сказать тебе, Итан Уот. Вот что сказала бы мне Эмма в любой другой день.
Я глотнул шоколадного молока и чуть не подавился. Молоко было слишком сладким, а Эмма слишком громко молчала. Я понял, что слишком многое в нашей жизни изменилось.
Да еще вафли сгорели, и из вафельницы повалил дым.
Мне надо было в школу, но вместо этого я свернул на трассу номер девять и поехал в Равенвуд. Лена не появлялась в школе с дня рождения. После смерти Мэкона директор Харпер соблаговолил разрешить ей обучаться на дому с репетитором, пока она не почувствует, что готова вернуться в «Джексон». Учитывая рвение, с которым он помогал миссис Линкольн в кампании по исключению Лены из школы, думаю, он искренне надеялся, что этот день не настанет никогда.
Признаюсь, я немного завидовал Лене. Ей не надо было слушать, как мистер Ли бубнит свою старую песню о Гражданской войне, известной в наших местах под названием «северная агрессия», и о бедственном положении, в котором оказалась Конфедерация, не надо было сидеть на английском на «зрячей стороне», которую наша учительница, миссис Инглиш, могла разглядеть здоровым глазом. Теперь там сидели только мы с Эбби Портер, поэтому нам приходилось отдуваться за весь класс и отвечать на вопросы по содержанию «Доктора Джекила и мистера Хайда». Что заставило доктора Джекила превратиться в мистера Хайда? Есть ли между ними на самом деле существенная разница? Никто из нашего класса понятия не имел, что ответить, поэтому все сидящие в «мертвой зоне» просто-напросто спали.
Но без Лены «Джексон» опустел, по крайней мере — для меня, поэтому через два месяца я уже умолял ее вернуться. Вчера она сказала, что подумает, а я ответил, что ей придется подумать по пути в школу. Очнувшись от размышлений, я обнаружил, что подъезжаю к нашей развилке, к той самой дороге, которая заставила меня свернуть с трассы номер девять и поехать в Равенвуд в тот вечер, когда мы с Леной познакомились. Когда я понял, что она и есть та самая девушка из моих снов, девушка, о которой я мечтал задолго до того, как Лена переехала в Гэтлин.
Стоило мне увидеть эту дорогу, как зазвучала наша песня. Звуки музыки наполнили «Вольво», будто я включил радио. Та же песня, те же слова. За последние два месяца ничего не изменилось, песня звучала постоянно: когда я включал айпод, смотрел в потолок или перечитывал комиксы о Серебряном Серфере. «Семнадцать лун». Эта песня преследовала меня. Я попытался отключить радиоприемник, но ничего не вышло. Теперь знакомая мелодия доносилась не из колонок, а просто звучала у меня в голове, как будто кто-то пел ее, используя кельтинг.
Музыка оборвалась. Я считал, что такие вещи лучше не игнорировать, но, с другой стороны, прекрасно знал, что ответит Лена, стоит мне попытаться заговорить с ней об этом.
— Это просто песня, — говорила она тоном, не терпящим возражений, — она ничего не значит.
— Ничего не значит?! Как и «Шестнадцать лун»? Это же песня о нас!
На самом деле она все понимала, но ни в какую не признавала этого. В любом случае, если я заводил такие разговоры, Лена моментально переходила из защиты в нападение:
— Хочешь сказать — обо мне?! И Тьма, и Свет?! О том, превращусь ли я в Сэрафину и сотру тебя в порошок?! Если ты уже решил, что я выберу Тьму, почему бы тебе не сказать об этом прямо?
Сначала я говорил ей в ответ какую-нибудь глупость, просто чтобы сменить тему, а потом понял, что лучше вообще молчать, и с тех пор мы не говорили о песне, звучащей в голове не только у меня, но и у нее.
Должно быть, эта песня рассказывала о дне, когда Лена объявит себя и навсегда уйдет либо в Свет, либо во Тьму. |