Сразу по приезде ты увидел, что монахи той все еще варварской земли вместо уважения к уставу своего ордена вели себя недостойно. Они без стыда сожительствовали с любовницами и имели детей. Лишенные всякого морального чувства, они крали и расхищали все, что попадалось под руку, ибо нищета их была велика и они стали добычей своих инстинктов. Ты тотчас понял, что ответственность за столь плачевное положение дел лежала на местном сеньоре. Настоящий тиран, этот человек, ослепленный своим могуществом, жестоко притеснял своих вассалов. Пользуясь беспорядком, царившим в монастыре, он не стеснялся угнетать монахов и давить их поборами. Он бесстыдно присвоил себе государственные земли и вымогал у монахов дань. Как с его, так и с их стороны ты не мог ждать ничего, кроме насилия и преследований.

Вокруг тебя простирался полудикий край, не более приветливый, чем его обитатели.

Позже ты описывал мне это аббатство, возведенное в суровой местности на берегу океана, где с ожесточением сталкивались море и скалы. Жители этого дикого берега заимствовали некоторые черты своего характера у окружающего пейзажа. Обветренные и просоленные, они обращали к тебе похожие на дубленые кожи лица, в которых читалось недоверие к горожанину, каковым ты был в их глазах. Живя вне законов, в неведении наших обычаев и мыслей, они сторонились тебя и с самого начала смотрели как на чужака, к тому же докучливого.

Позже ты признавался мне, что нигде не чувствовал себя до такой степени отрезанным от ближнего и таким потерянным, как в этой затерянной земле, сам язык которой был тебе непонятен. С ужасом ты понял, какую ошибку совершил, покинув Параклет, где сталкивался лишь с нападками завистливых клеветников, чтобы похоронить себя в нетронутом просвещением краю, который безжалостно тебя отвергал.

Тревога росла в тебе с каждым днем, ты не ведал покоя. Попытка вернуть братию к надлежащей дисциплине была не просто опасным мероприятием, но сущим безумием.

Никаких упреков монахи не принимали. Ты постоянно чувствовал, что они все больше противятся твоей власти. Становилось очевидным, что если ты будешь упорствовать в своих реформаторских усилиях, они без колебаний попытаются избавиться от тебя любыми средствами. Включая насилие.

Это ты знал, но знал и то, что бездействие при виде распутства и безразличие к столь скандальной ситуации означает для настоятеля монастыря поставить на карту свою бессмертную душу.

Твоя борьба тебя изнуряла. Тебе, хоть плачь, нужны были рядом друзья. Ты никогда не признавался в этом, но мне хотелось бы думать, что в минуты отчаяния ты думал обо мне и именно ко мне обращал сердце, жаждущее нежности…

Но никто не явился. Местные жители, монахи, сюзерен — все отвергли тебя! С течением времени такое настроение лишь укреплялось. Вскоре с тобой стали спорить открыто. За угрозами последовали покушения.

Я лишь позже узнала об этом. В то время я с разбитым сердцем выполняла свой долг в Аржантейе, не имея вестей о тебе. Слухи притихли. Редкие друзья, приходившие меня навестить, ничего не ведали о новых превратностях твоей судьбы. Из Бретани до нас не доходило никаких вестей. Тишина, одиночество, полная пустота.

Именно этот период моей жизни, Пьер, был совсем лишен благодати. Никакого просвета. Я умирала в пустыне.

Ты, любовь моя, переживал тот же ужас. Твоей жизни угрожали, твое будущее было темно, надежды разрушены. Годы шли, никак не смягчая твою участь. Ты со скорбью думал, как многому мог бы научить своих студентов, своих учеников. Здесь пропадали втуне твое время и драгоценные знания, а ведь ты мог бы формировать юные умы, воспитывать элиту. Тебя мучило ощущение бессмысленной потери.

Таким образом, наши судьбы вновь походили одна на другую. Подобно тому, как мы были едины в счастье, мы оказались, даже не ведая о том, близки в наших мучениях.

Я умирала от нашей разлуки. Ты чувствовал себя погибающим вдали от тех, кто тебя любил.