Там, где ты основал Параклет, не было ничего, кроме травы и тростника, когда ты пришел искать там пристанища. Благодаря твоим ученикам крепкая, высокая молельня сменила хрупкий кров, возведенный твоими руками. Примитивные кельи, построенные вокруг священного места, довершали благоустройство. Такое помещение показалось достаточным студентам и философу, отрешенным от низменных нужд. Затем ты уехал в Сен-Гильдас, и время продолжило свое разрушительное дело.

В благословенный 1129 год, когда мы, в свою очередь, оказались на земле, которую ты подарил нам, одна лишь молельня оставалась еще в хорошем состоянии. Кельи, заросшие колючками и крапивой, казались пригодными лишь для защиты от дождя и ветра. Сырость, поднимавшаяся от близкой реки, покрыла стены и потолки узором плесени. Вовсе не было помещений для выпечки хлеба, приготовления пищи, ухода за больными, хранения провизии. Ни пекарни, ни трапезной, ни погреба, ни кухни, ни мельницы, ни сада. Все надлежало создать, а зима приближалась!

Эта жестокая необходимость стала для меня спасительной. Я отдавалась многочисленным трудам, которые нам следовало осуществить, с жаром, в котором было много от моей всегдашней любви к действию и от желания заставить процветать переданное тобой нам владение, но также и потребность прогнать наваждение и горечь, заглушить внутренний конфликт, терзавший меня со времени моего поступления в монастырь.

Пустые годы в Аржантейе меня уничтожили. Битва против голода, холода, нищеты и неудобств, которую мне пришлось развязать при нашем вступлении во владение Параклетом, меня укрепила и закалила.

В то время я научилась забывать о себе перед лицом насущных задач. На ветру, в грязи и в лишениях я возводила, камень за камнем, с помощью нескольких крестьян и своих духовных дочерей, начатки того, что станет позже нашей общиной. Став аббатисой этой убогой обители, я решила привести ее к процветанию, чего бы мне это ни стоило.

Мне недоставало дела: создание, а затем расцвет нашего аббатства и стали делом моей зрелости. Не имея другой цели, кроме развития учрежденной тобой обители, я впрягалась в работу с упорством, выносливостью и суровостью, не знавшими себе равных.

Сам же ты, моя дорогая любовь, вновь отбыл в Бретань, как только мы начали устраиваться. Успокоенный насчет судьбы твоей молельни, ты доверил мне управление ею, прежде чем уехать. В течение нескольких — слишком кратких — дней, что ты оставался среди нас, я не смогла ни мгновения пробыть с тобой наедине. Хотя меня не оставляла мысль об этом, ты всегда устраивал так, чтобы с нами был кто-то третий — священник из часовни либо одна из монахинь.

Твоя манера держаться со мной, внимательная, но отчужденная, осталась такой же, как в день нашего приезда. Ночами, которые я проводила в раздумьях о тебе, я понапрасну изводила себя, изобретая средство против твоей сдержанности. Так значит, в твоем сердце уже ничто не отзывалось на мое приближение? Я, впадавшая в транс в твоем присутствии, видела твое спокойствие и чувствовала себя погибшей.

Прежде чем меня покинуть, однако, ты позаботился обо мне, познакомив с благородным и могущественным сеньором Тибо Шампанским и его супругой, графиней Матильдой, которые были твоими друзьями и впоследствии проявили доброту и ко мне. Назначая их мне в покровители, ты доказал тем самым великое здравомыслие и предусмотрительность. Из этого я заключила, что если ты и отказывался засвидетельствовать мне свою нежность, которой я так страстно желала, ты старался, тем не менее, засвидетельствовать мне свою привязанность косвенным образом и почти отечески.