Гомер Тисдейл слегка набрался и вздумал вслух зачитывать отрывки из книги Годвина, но тот пригрозил убить его на месте, если он не прекратит. Родди Баскомб собрал компанию, чтобы играть в шарады, Лили Фантазиа гадала на картах Таро, и тем навела Сциллу на мысль достать планшетку для спиритических сеансов, Монк Вардан сообщил несколько сочных сплетен о Черчилле, а доктор Макинтр в бильярдной расцеловал подружку Тисдейла. Вардан объявил, что потерял фунтовую банкноту, а затем обнаружил ее в ухе Либермана. Чудеса!

Все говорили о войне и слишком много пили, и слишком громко смеялись, и гадали, что еще произойдет, пока война наконец кончится. Они слушали новые пластинки, Синатру и Эла Боули, и Хатча, и все засиделись допоздна и говорили, говорили, говорили.

— Ну, Роджер, — начал Тисдейл, — запрокинув голову и поглядывая на него сквозь очки, сдвинутые на кончик носа. — Что думаете делать дальше? Пора уже задуматься. Вы достаточно здоровы, чтобы вернуться к работе?

— Я в порядке, но почти не следил за событиями. Мне предстоит уйма домашней работы.

— Хотите вернуться на радио?

— Вернусь, но к передачам в сокращенном объеме. Я последнее время предпочитаю писать. Сделайте мне эфир раз в неделю. Например, вечером в воскресенье.

Поздно вечером Годвин поднимался по лестнице. Из тени выступил Вардан и окликнул его:

— На два слова, Роджер.

Годвин повернулся и двинулся обратно.

— Я вас избегал.

— Вы очень чувствительны, старина. Но, пожалуй, пора очистить атмосферу. Хотя бы отчасти.

— Если хотите, Монк. Только не тяните.

— Здесь холодно. Идемте, посидим у огня. Порассуждаем вместе.

— К черту, Монк.

— Вы дуетесь. Оно и понятно.

— Дуться — не совсем подходящее слово.

— Возможно, мне удалось бы указать вам на светлую сторону дела. Мне представляется вполне возможным достигнуть соглашения, которое остудит вашу горячую голову. В сущности, вам очень повезло, мой мальчик… очень повезло, что о вашей миссии просочилось так мало сведений. Парламент близко к сердцу принял намеки ПМ: они прикусили языки. Вы и представить себе не можете, как усердно вашему покорному слуге, то есть мне, пришлось давить на самых любознательных членов парламента… Кроме того, при каждой беседе с ПМ я лоббировал ваши интересы. Убеждал его, что предпринимать против вас что бы то ни было бесполезно, учитывая, кто вы и что собой представляете. — Он пошевелил кочергой затухающий огонь. — И теперь не хотелось бы подогревать надежды, но…

— О, бога ради, Монк!

— Не знаю, как пойдет дальше, но после того как вы, янки, начали войну, ваше будущее видится, скорее, в розовом свете. Вы окажетесь куда полезнее союзникам, занимаясь своим делом…

— Монк, уймитесь. Пока мне никто не предъявлял обвинения, я и намерен заниматься своим делом…

— Однако, когда вы вернетесь к работе, вам могут закрыть допуск.

— Тогда и буду об этом думать.

— Как хотите.

— А теперь у меня к вам вопрос, Монк. Могу ли я надеяться на прямой ответ?

— Увидим.

— Намерены ли вы, или ПМ, или кто-кто еще выяснить, что на самом деле погубило «Преторианца»? Кто-то нас выдал. Это был не я — тогда кто?

— Серьезно, старина, я слова больше сказать не вправе. Этого разговора и вовсе не было — мой вам совет, как можно меньше привлекать к себе внимание…

— Мне нужен ответ, Монк.